Катасонов сразу связался с райцентром, запросил вертолет, и через час первый из беглецов сидел перед Луневой и Шатохиным.
Тянуть за язык Тарасова не приходилось.
Своим рассказом он подтверждал: роли находившихся в изоляторе, их поведение в первые часы после побега оперативники определили исключительно верно.
Проделать дырку в потолке, уйти через крышу предложил Бердников. Домой он забегал один, на считанные минуты. После того как покинули село, задал такой темп, только держись. Тарасову казалось, сердце выпрыгнет из груди.
Где, каким путем шли, он сказать не мог. От всей шальной, без передышки гонки во тьме только и сохранилось в памяти — прыгающее пятно от фонарика, который был у Бердникова. Вода хлюпала под ногами, об кочки и колдобины спотыкался, падал, вниз летел и карабкался вверх — это помнит. А больше — ничего.
Когда темнота стала рассеиваться, скорость сбавили, нормальным шагом пошли, а уж у озера очутились — совсем светло было. Там Бердников и сказал, что пора прощаться, он уходит.
— Куда? — спросил Шатохин, молча до сих пор слушавший сбивчивый с многочисленными перескоками рассказ Тарасова.
— Не сказал. Просто — уходит. Нам посоветовал на бетонку топать. Сто двадцать километров. Мол, за два дня с небольшим дотопаем до бетонки «Юг — Запад».
— Может, «Юг — Север»? — поправила Лунева.
— Во-во, именно... Молча поделил продукты, поровну на троих, и пропал.
— Оружием поделиться вы с Кульменевым его не просили? — задала вопрос Лунева.
— Попробовали бы вы у него что-нибудь попросить, — с нервным смешком сказал Тарасов.
— Угрожал?
— Молчал. Так можно молчать...
— Ясно. Озеро как называется, к которому вышли?
— Забыл. Называл Кульменев.
— Не Мендыгинское? — подсказал Шатохин.
— Не. — Тарасов наморщил лоб, почесал за ухом. — Вроде как что-то такое... на шаланду похоже.
— Шалинда, — уточнила Лунева.
— Во-во, — закивал Тарасов. — Темное озеро. Вода такая, глянешь, нутро переворачивает. Как смерти в глаза заглянул.
— Страшно? — усмехнулась следователь.
— А то нет. Дикость. Как жить рядом с такой дикостью, поражаюсь.
— Ил на дне темный, вода отсвечивает, — пояснила Лунева. — А боишься дикости, зачем бежал? Или тянули?
— Нет, сам. Не знаю, зачем...
— Сеткой под харч тоже Бердников снабдил?
— Моя. Мать болеет. Продукты дома — моя забота, постоянно ношу...
— Продолжайте дальше, — велел Шатохин. — Остались вы вдвоем с Кульменевым и?..
— Километров несколько прошли по дороге, дождь моросит, и он совсем сник, сели отдохнуть. «Ты, говорит, до трассы и один легко доберешься. Там в город попасть пустяк. Ты как рыба в воду попадешь, а я...» Короче, нарисовал он мне маршрут. (На одном из нетронутых пакетов с супом-концентратом в подтверждение слов Тарасова был начерчен тремя-четырьмя штришками путь до автотрассы.) И расстались. Хлеба он четвертушку отломил от своей горбушки, фрикадельки с овощами отдал. Хлеб я съел... Вот так с ним расстались.
— Да-да, — понимающе сказал Шатохин. — Он объяснил путь, сколько километров идти?
— Сто двадцать. Бердников еще сказал.
— Значит, Кульменев тебе сказал примерно так перед расставанием: все прямо и прямо иди? — спросила Лунева.
— А что?
— Ну люди! — Следователь в сердцах хлопнула ладонями по крышке стола. — Век привыкай к выходкам, не привыкнешь. Да то, что он тебя прямиком в рай направил. И как на пропуске в райские кущи, на вермишелевом пакете расписался.
Тарасов недоуменно смотрел на следователя, на Шатохина.
— До трассы «Юг — Север» двести восемьдесят пять километров, — Шатохин вынул из ящика письменного стола сложенную карту района, расстелил перед Тарасовым. — Можете убедиться. Трасса не обозначена. Наш район заканчивается, а до нее еще сто километров. Кульменев как местный житель не мог не знать истинного расстояния. Бердникову, очевидно, поостерегся перечить, а сам не пошел.
— Значит, он меня хотел на тот свет спровадить? — приподнялся со стула Тарасов. В голосе была злость.
— Он об этом, скорее, не думал, — Шатохин свернул карту. — Просто избавиться решил. Бердникову было наплевать на вас обоих, Кульменев по его примеру поступил.
— Какая тварь! Я его за хлеб благодарил...
— Хотите нам помочь, — сказал Шатохин, подождав, пока Тарасов немного успокоится, — постарайтесь вспомнить все, буквально все, о чем говорили Кульменев и Бердников.
Рассказанному Тарасовым можно было верить. Хотя бы из-за одной детали. Мог попытаться выгородить себя, сказать, что принудили к побегу. Нет, не стал выкручиваться.
И на помощь его можно рассчитывать теперь, после того, как он узнал, какую участь готовили ему «друзья» по изолятору, по побегу. Вопрос весь в том, что Тарасову известно об их планах? Бывалые. Делиться со случайным соседом не поторопятся.
— Бердников о себе совсем не рассказывал, — после некоторого раздумья заговорил Тарасов. — Меня когда привели, он спросил: «За что?» Я, значит, объяснил. Он сказал: «Пару лет, считай, схлопотал за финку. Если еще драку пришьют — двести шестую статью, вторую часть, по совокупности еще годок накинут». После этого отвернулся к стене и лежат молча до самого появления кота.
— Какого кота? — спросила Лунева.
— Обыкновенного. В прорезь в полу запрыгнул, замяукал. Глаза как светофоры. Я так думаю, кот и навел Бердникова на мысль бежать через потолок. Кульменев сказал: «Киска мяукает, можно подумать, у себя в избе лежишь». Бердников в ответ ухмыльнулся. «Решеточки, — говорит, — для уюта в окнах». И после этого сразу повел речь про потолок. Мол, попробовать надо, если пролопоушили... — Тарасов поднял глаза на следователя.
Лунева кивнула.
— Если проморгали, он говорит, — продолжал Тарасов, — гвоздями не приколотили доски, наверняка уйдем. Пробовать надо, пока не увезли за каменные стены. Выберемся, на меня положитесь. В тайгу уведу, помогу выбраться, куда только желание будет. Ну, а дальше потолок ломали, не до разговоров. И бежали — там последние слова, какие знал, выскочат. До самого озера «быстрей, быстрей» поторапливал.
— А Кульменев? Тоже отмалчивался?
— Он тещу ругал, жену. И тоже говорил, что скоро мне теперь не выкарабкаться. Им, про вас это говорил, выгодно тебя засадить. Премии за это большие гребут.
— Поверили?
— Про премии — нет. А что посадить могут... Вы бы в зарешеченное окно глядели, а вам бы в дополнение в два голоса... — Тарасов осекся, лицо его, до сих пор пасмурное, прояснилось. — Да, пока сидели, хлеб он мне в дорогу отламывал, говорил, что есть у него приятель, на которого можно положиться. Около бани или около больницы этот приятель живет. Он упоминал. Одно из двух. Вылетело из головы. Мне-то до этого что было?
Около бани или больницы у Кульменева живет приятель! Это уже кое-что. Шатохин с Луневой невольно переглянулись. В Нежме две бани — коммунхозовская, общая, и для рабочих-лесозаготовителей. И больниц две. Точнее — одна, но корпуса ее один от другого удалены на добрый километр. И все равно информация весомая. Ценная информация.
Допрашивать Тарасова дальше — толочь воду в ступе. Он добросовестно вспомнил все основное. Если еще что и всплывет в памяти, сам попросится рассказать.
— Ладно, — сказала Лунева, — пока расстанемся.
Первого возвращенного беглеца увели. Он не поинтересовался даже, какое наказание его ожидает. Его если не радовало, то, похоже, вполне устраивало, что будет находиться не в бесприютной предзимней враждебной ему тайге, а в безопасности, в тепле, под крышей.
— Считаю, товарищ майор, поисковые группы нужно срочно возвращать. Бердникова они не найдут, а Кульменев или в селе уже, или около где-то крутится, — спустя несколько минут говорил Шатохин начальнику райотдела.
— Вызывай, Алексей Михайлович, действуй по своему усмотрению, — согласился майор. — Письменный приказ о твоем назначении поступил. Ознакомься. И продолжай, действуй. Все в твоем распоряжении.
