— Да, толково рассказываешь. Попробовать хорошо бы. Может, и углежог из меня вышел бы, — с улыбкой посмотрел Шатохин на друга.

— Не так все просто, — сказал, тоже улыбнувшись шутке, Акаченок. — Тонкостей хватает. У тебя бы, скорее, куча золы вместо угля вышла... А еще расскажу, как деготь гнали. Углежоги тоже этим занимались. В казан высушенную бересту клали, зажигали и закрывали плотно крышкой. Огня там тоже не допускали. Шаинье шло, другого слова, извини, нет. Тлением можно назвать, но чуточку неточно будет. В днище казана отверстие, в него деготь струйкой стекал. Это паровой способ. А существовал еще корчажный. На кромке обрыва выкапывали яму...

Акаченок оборвал свой плавный, неторопливый рассказ, вгляделся вперед.

— После доскажу про корчажный способ. Вон, видишь, береза высохшая. Там углежоги жили. Землянка их там. Интересно, какая нужда Мулла тащила сюда. Или дальше еще ездил? Нет, — опроверг себя, — дальше бы он по другой дороге двинулся.

Шатохина занимал тот же вопрос. Он хоть и слушал рассказ Акаченка об изготовлении угля и дегтя, но продолжения особо не жаждал.

— Коня, главное, зачем брали? Груз?

Шатохин молчал. Гадать, строить предположения не хотелось.

— Все же готов спорить, смолокурня их чем-то потянула, — убежденно сказал Акаченок.

После этих слов он умолк надолго. Не проронил ни слова, пока не ступили на территорию давнего обиталища углежогов и дегтеваров Селищевых-Грязных.

Два полуразрушенных сарая, торчавших из высокой, еще не привянувшей сочной травы чернобыльника и дудника, напоминали, что некогда здесь жили люди. Землянка с прогнившей, провалившейся крышей тоже заросла разнотравьем, выделялась двугорбым холмиком. Ямы — одна, другая, третья — заплыли от времени, превратились в воронкообразные.

Видно было по протоптанным просекам в траве, унылое это место, полвека назад окончательно заброшенное, посещали, и совсем-совсем недавно. Проходов в траве было несколько, и там, где вели лошадь, — пошире. Пошли отдельно: Шатохин к сараям, Акаченок — к землянке.

К сараям побывавшие здесь люди не подходили. Прорезь в траве обрывалась в трех шагах от ближнего сарая. Все-таки Шатохин до него добрался, заглянул внутрь через широкую щель в бурых досках. Пусто. Чурбак, горбыль, прислоненный к стене, гнутая длинная железяка непонятного назначения. Из сарая веяло неприятным нежилым запахом.

— Я же говорил, готов спорить, что смолокурня их цель, — услышал он громкий голос Акаченка. — Иди сюда скорее.

По тону Шатохин угадал: есть какая-то находка. Заспешил, раздвигая траву руками, спотыкаясь о неровности на земле.

Акаченок стоял около глубокой, метра полтора на полтора, ямы. Земля, раскиданная вокруг нее, была свежей, не успела подсохнуть как следует. Отпечатки подошв резиновых сапог во множестве покрывали землю. Акаченок держал в руке полусгнившую с обоих краев дощечку и всматривался в следы.

Шатохин осторожно прошел по свежей земле там, где отпечатков подошв не было, к краю ямы, заглянул вглубь. О геометрии, копая, не заботились. Следы работы штыковой лопатой неровными врезами сохранились на стенках. Да, рыли, лишь бы добраться до содержимого. Но каково оно, содержимое?

— Что за доска у тебя? — спросил Шатохин.

— Тут валялась, — показал место Акаченок.

Шатохин взял, повертел в руках полусгнившую деревяшку, отложил.

— Это не яму углежогов раскапывали? — спросил.

— Не похоже. Нет.

— Давай-ка, Юра, искать. Землю пока не трогать, к яме не подходить. Надо понять, что вырыли.

— Клад.

— Найдем, с удовольствием пошучу. А пока — искать. Ты там пошарь в траве, — распорядился, наметил примерный фронт работы другу. — Может, закинуто, обронено что.

Первым Шатохин вошел в густую, выше пояса траву, принялся раздвигать ее, заглядывать вниз. Акаченок последовал его примеру.

— Работка, — заворчал он некоторое время спустя. — Жена самого заставит стирать. — Ему надоело, устал ходить в полунаклоне да на корточках, и он ползал по траве на коленях.

— Не зряшная, Юра, — сказал Шатохин. В траве шагах в десяти от места раскопок он обнаружил дощечку. Очевидно, ее закинули в сторону от ямы за ненужностью. Дощечка не упала на землю, легла плашмя на жесткие стебли травы, повисла на них. Шатохин держал ладонями за торцы дощечку и изучал. В дощечке были характерные углубления.

— Не зряшная, — повторил с удовольствием. — Погляди, что скажешь?

Акаченок подошел посмотреть на находку.

— Это же поперечина с гнездами для винтовок! В ящики с винтовками и автоматами такие кладут.

— Похоже, — согласился Шатохин. Он был доволен находкой, однако старался не подавать виду. Как-никак старший по званию и поэтому считал для себя важным сохранять невозмутимость.

— Да не то что похоже. Вкладыш! Специально, чтобы оружие не болталось в ящике, было закреплено.

— Продолжим.

Акаченок взялся за прежнее свое занятие, теперь с явной охотой. Удача спустя четверть часа не обошла и его: около землянки он нашел полусгнивший ящик, принес к яме.

— Можно подумать, оружие перевозили, — задумчиво сказал Шатохин.

— Да. И не винтовки, если в этом ящике лежали. Для винтовок ящик слишком короткий. Карабины.

— Это уже деталь. Главное, что оружие... Знаешь, — сказал Шатохин после долгой паузы, — когда Лагунов заговорил о том, что деньги здесь легко заиметь за счет грибов и ягод, я не только в том, что он в укор кому-то говорил, его заподозрил. Не сразу заподозрил — позднее. Звонареву не стал говорить, тебе скажу. Подтекст еще почудился. Будто он дары природы брал бы, да другим заниматься этим оставляет. Потому что знает другой способ добывания денег. Вот такое еще, показалось мне, промелькнуло.

— А почему не сказал?

— Неудобно. Слишком уж проницательным выглядел бы. Да и, откровенно-то говоря, сразу сомневался.

— Ты у нас талантище, — сказал Акаченок.

— Здорово живешь. Привел, понимаешь ли, без следа в самую точку, и я — талантище.

— Не будем об этом. У меня в данном случае — знание своих мест, краеведение, а ты — аналитик. Скоро для тебя Нежма — прощай.

— Для всех она скоро — прощай.

— Ну, может, еще годок пройдет, а ты раньше уедешь. Шеф говорил по секрету, тобой крайуправление сильно интересуется. Понимаешь, к себе забирать хотят.

Шатохин не знал, что сказать на эту откровенность и нужны ли слова вообще. Он привык здесь, слов нет, и если бы Нежма не становилась со следующего года дном водохранилища, продолжал бы на своем месте работать с желанием. Но о переселении вопрос решен. В таком случае он, конечно, предпочел бы перевод не в другой райотдел, а в крайцентр. Все-таки он горожанин по рождению, по складу мыслей. Он и здесь, вдали от города, не скован, но в знакомой с детства среде чувствует себя, ориентируется, безусловно, свободнее.

— Что же молчишь. Рад? — спросил Акаченок.

— Рад, если правда, — честно признался Шатохин. — Давай-ка доделывать дело. Темнота скоро.

— Зверева бы сюда...

— Не помешало бы, — согласился Шатохин. Районный эксперт-криминалист всего два дня назад улетел в отпуск.

Обшарили траву в окружности от ямы шагов на тридцать пять — сорок. Кроме грушевидной гирьки с дужкой (видимо, собственность прежних хозяев этого угрюмого места), ничего не нашли.

Сумерки густели, уже решили сворачиваться, когда Акаченок, случайно нагнувшись вблизи от ямы, заметил и поднял из травы стреляную винтовочную гильзу.

— Чуешь? — сказал, подавая гильзу Шатохину.

По виду, по запаху горелого пороха несложно было понять: стреляли совсем недавно.

— Великолепная находочка, — сказал Шатохин. — Вот что, Юра, маху мы с тобой немного дали. Даже фотоаппарата не прихватили. Так поступим. Я здесь побуду, надеюсь, не свихнусь, а ты в село поезжай. Понятых найдешь, фотоаппарат привезешь и знаешь, еще что.

— Фонарик тебе оставить? — спросил Акаченок.

— Не глупи, — рассмеялся Шатохин. — В темени заблудишься, еще одна жертва Тимофеева круга объявится.