Лучший нежемский охотник Галактионов ни в какие россказни не верил. Демонстрируя презрение к слухам о Тимофеевом круге, ходил в те места стрелять белку на целые сутки. И больше бы задержался, да мало зверька. Но вот однажды единственная его красавица дочь вместе с подружкой пошла по грибы, заблудилась в лесу у Нежмы. Девочек нашли на другое утро у прежнего обиталища Селищевых. Все кончилось вроде благополучно. Только некоторое время спустя родители стали подмечать, что с дочкой творится неладное. Всегда подвижная, веселая, говорливая, привычная к обществу многочисленных подружек, она вдруг вздумала уединяться, на вопросы отвечала невпопад, после и вовсе стала заговариваться. Сколько ни возил отец любимую дочь к врачам, ни шкурок, ни денег не жалел — бесполезно, состояние все ухудшалось. «В Тимофеевом кругу побывала», — говорили многозначительно приглушенными голосами старухи. На путях к углежоге было множество мостков через ручьи и хляби. От горя и отчаяния Галактионов сокрушил их все топором, чтобы уж, по крайней мере, другие не могли впредь в проклятое колдовское место легко попасть...

Вот это место и имел в виду Акаченок, упоминая о недоступных для мотоциклиста дорогах в окрестностях райцентра.

А в Сухоложье был кочкарник. На лошади, запряженной в телегу, маневрируя, еще можно было пробраться, но на мотоцикле — нет.

— Поедем сейчас, — предложил Шатохин.

— А что, можно, — поглядев на часы, согласился Акаченок. — В одно место, по крайней мере, сгонять успеем до темноты.

На машине Акаченка заехали сначала к нему домой: он был в ботинках и переобулся, заодно на всякий случай захватил карманный фонарик.

— Куда сперва? — спросил Акаченок.

— Безразлично, — отозвался Шатохин.

— Тогда к Тимофееву кругу, — сказал Акаченок. Лихо развернул машину на крохотном пятачке, с удовольствием демонстрируя, как свободно справляется с вождением. Водил он и впрямь классно. В СПТУ этому учился и в армии два года водил грузовики по горным дорогам, случалось, через обледенелые перевалы — это что-нибудь да значит.

На выезде из райцентра Акаченок остановился около пятистенка, крытого тесовой, поросшей от старости зеленым мхом вальмовой крышей[3]. «На минутку», — бросил на ходу Шатохину и направился в этот дом.

Минута обернулась четвертью часа. Наконец показался на крыльце в обществе одетых не по погоде тепло старика со старухой. Что-то пожилые люди ему говорили, он кивал согласно, помахал им рукой, сбежал с крыльца и торопливо направился к «Москвичу».

— Деда моего сродная сестра, — пояснил, садясь в кабину и включая зажигание.

— Сродная? — переспросил Шатохин с легкой иронией.

— Двоюродная, двоюродная, — поправился Акаченок.

Он был довольно грамотный парень, заочно учился на четвертом курсе юрфака в университете и в дальнейшем хотел посвятить себя воспитательной работе с колонистами-подростками в ВТК. Говорил он довольно чисто, но от некоторых местных словечек избавиться все-таки не мог, просил Шатохина обязательно сразу поправлять, если какое вырвется ненароком.

Сразу за околицей последовала развилка. Акаченок свернул вправо, на дорогу поразбитей.

— Вечером они картошку копали, — говорил он о стариках, дальних родичах, — не слышали. Да и попробуй. Огород у них на полкилометра тянется. А ночью, дед говорит, вроде как проезжали на телеге, скрип слышался. А может, и почудилось, говорит. Не ручается, одним словом.

Говоря, он пристально вглядывался в накатывающуюся перед капотом «Москвича» сухую, в неровностях серую дорогу.

— Сырость была бы, отпечатки следов заметить бы можно. Да еще, как назло, Курослепов ободовые колеса поменял на шинные, мотоциклетные. Вот и ищи тележный след.

Райцентр скрылся из виду, дорога вошла в хвойный сумрачный лес. Чем дальше, тем ухабистей делался путь. Леспромхозовские трактора постарались. «Москвич» с черепашьей скоростью полз по нему, но без остановок. Руки Акаченка ни на мгновенье не оставались без движения, он рулил. Легковая машина явно не рассчитана на такое полотно. Акаченок все-таки упрямо вел ее вперед. Правда, тут уж удовольствия от своего мастерства он не испытывал, не до этого; капельки пота от напряжения выступили на лбу.

Новая развилка обозначилась, опять справа. Акаченок остановился, вышел, направился к устью этой своротной дороги. Присел на корточки. Встал, походил в полунаклоне. Отправился медленно вперед по дороге, по которой они бы продолжали следовать, не задержи своротная.

Акаченок отдалился на полторы сотни шагов, скрылся за густыми лапами ельника. Шатохин стоял около машины, глядел в сторону, куда пропал товарищ, и не знал, оставаться ли ему на месте или нагонять Акаченка.

— Иди сюда, Алексей, — послышалось вскоре.

Акаченка он застал склоненным над крохотной лужицей. Она сохранилась от давней непогоды; закрытая тенью деревьев, в солнечные дни высыхала медленно. По краям ее, словно след затягивающейся, заживающей раны, влажновато блестела глина. На ней, на этой глине, четко проступал след сильно стертой шины.

— Вот-т она! — сказал Акаченок, выпрямляясь.

— Чья только? — сказал Шатохин.

— Курослеповская, — убежденно сказал Акаченок. — Кто на мотоцикле будет ездить на такой лысине? А других телег с шинами я во всей Нежме не знаю. Идем дальше.

— Машину, может, закрыть? — предложил Шатохин.

— Кто ее здесь тронет.

— Смотри. Твоя...

По мрачному, не располагающему к разговору ельнику они неторопливо прошли с километр, обнаружили чуть в стороне от дороги поломанную молодую елочку.

Акаченок обогнал товарища, устремился к елочке. Почти не задержался около, зашагал дальше.

— Ну вот, теперь легче. Напрямую ехали, подлесок мяли. Если прямить так, — он махнул рукой вперед, — четко на смолокурню наткнешься. Сейчас уклон в низину пойдет, ручей будет, а потом опять на повышение. Вот за ручьем сосна и береза начинается. Мы часто на смолокурню в детстве наведывались. Родители запрещали, а все равно ходили. Мать, помню, однажды выстегала за это прутом.

Шатохин молчал. Рад бы поддержать разговор, да и без того идти по гущине кустарника трудно. Жалел, что не переоделся в старое. О колючие заросли пошедшего в низине шиповника, о торчащие кверху там и сям коряги немудрено порвать одежду.

Ручей дал знать о себе гортанным шумом. Берег его был чист в том месте, где подошли. По темной воде стремительно катились опавшие багряные и желтые пятаки листьев. Ручей был сажени в полторы — настоящая речушка. На родине Шатохина таким названия дают. Может, и у этого было. Он намеревался спросить, Акаченок опередил его вопрос своим замечанием.

— А вот здесь распрягали лошадку, телегу оставляли, — он указал пальцем место.

В нетвердой зыбковатой почве вблизи от берега виднелись четыре серпообразных вмятины от колеса, частые следы конских копыт.

— Глубоко здесь? — спросил Шатохин, кивая на ручей.

— Хм, — усмехнулся Акаченок, — не выйдет вброд, по пояс. Бревна поваленные — чуть пройти — должны быть, если не сгнили или охотник Галактионов, у которого дочь помешалась, не снес. Мы пацанами мосток навели.

Мосток из двух деревьев сохранился. Хоть и трухлявые, они выдержали Акаченка. Шатохин был полегче, тоже благополучно перебрался через ручей.

— Вот мы и в Тимофеевом кругу, — сказал Акаченок. — Как оно, страшно?

— А ты знаешь, как-то неприятно. Не слышал бы, безразлично было. А тут...

— То-то, верно говорится: не сотвори себе кумира. Или что в данном случае?

— Зато шагать здесь легче, — сказал Шатохин.

Верно, в березняке, разбавленном на треть сосной, молодая поросль и кустарник были куда жиже. Единственная трудность — идти на подъем.

Следы подков кое-где мелькали, тронутая жухлостью трава примята. Оперативники точь-в-точь повторяли чужой путь.

— Ты хоть знаешь, как древесный уголь делали? — спросил Акаченок.

— Понятия не имею.

— Выкапывали яму — для производительности не одну — шириной метра по три или побольше, глубиной в рост человека. Закладывали туда березовые бревна в несколько рядов. Поджигали, а потом закидывали землей, следили, чтобы дым шел, а огонь не пробивался. За недельку все лишнее из бревен вытекало. Тогда еще один слой земли насыпали, наращивали насыпку, чтоб совсем воздух не попадал. Три-четыре дня — и готово, можно откапывать, мельчить горелые бревна на брикеты.