— А говорили, не знаете людей.

— Поймите верно, не хочется раздавать дурные аттестации, тем паче когда знаешь, — не в общество защиты зеленых насаждений.

— Не могу понять. Наговор, сплетня — это плохо, согласен, а сказать о человеке то, что заслужил, разве аморально? Нынче вы о нем промолчите, а завтра он... — Шатохин не стал продолжать. И без того сказал сентенцию, а это не в его вкусах и правилах.

— Ваша правда, вероятно, — Юров вздохнул. — Но ведь сказал все-таки. А потом, не соврал: общежитскую молодежь Галя лучше меня знает. Вы у нее были?

— Да, вечером, сразу же.

Начальник цеха хотел еще что-то спросить, но в тесный его кабинет-бытовку ввалилась целая делегация рабочих. Один из них, пожилой, с обветренным красным лицом, с порога голосом, полным обиды, выпалил:

— Александр Иванович, мы насчет дополнительных ста кубов договаривались? Почему их бухгалтерия не оплачивает?

Разговор с начальником цеха был закончен. Юрову пора было заниматься производственными вопросами. Шатохину тоже засиживаться недосуг. Знаком он показал, что забирает табельный лист. Юров кивком разрешил, и Шатохин пошел прочь из кабинета, слыша спокойный негромкий ответ своего недавнего собеседника:

— Не горячитесь, разберемся. Возможно, они отдельным нарядом пошли...

Около бытовки, пока Шатохин вел разговор, его, оказывается, поджидали. Не успел он отойти на десяток шагов, как к нему шагнул рослый, мрачного вида мужчина средних лет с бросающейся в глаза татуировкой на тыле ладони правой руки.

— Я знаю, — не представившись, не поздоровавшись, сказал он, — ты на меня думаешь. Будто я эти чертовы моторы грабанул и в шпалу́ запрятал.

— То есть? — Шатохин удивился.

— Что то есть? Не нужно прикидываться. По всем статьям подходящ. Моторы брали наверняка из будок на берегу. Будки взламывали, да? А у меня прошлая судимость за угоны со взломом.

Шатохин теперь, кажется, догадался, кто перед ним.

— Вы Дударев? — уточнил.

— Видите, уже обо мне наслышаны, — угрюмо усмехнулся Дударев.

— Наслышан, — ответил Шатохин. Спросил: — Вас за угоны в свое время справедливо осудили, как считаете?

— Насчет этого претензий нет.

— Тогда какие причины сомневаться в справедливости?

Дударев постоял молча, махнул рукой. С той же угловатостью, с какой подошел, повернулся и зашагал прочь.

Шатохин глядел ему вслед. Понятны были переживания этого человека, если он действительно непричастен, честно работает.

Лагунова поблизости не было видно. Да и попробуй отыщи его среди бескрайних штабелей пиловочника. Впрочем, встречаться с юным бородатым бийчанином в расчеты Шатохина не входило. Вообще больше пока незачем оставаться на шпалозаводе. Он направился к «уазику», возле которого медлительно, как будто на уроке лечебной физкультуры, прохаживался сержант Гнездилов.

Акаченок в райотделе появился после обеда. Ничего о прежних связях капитана «Костромича» с Лагуновым ему пока установить не удалось, зато он выяснил, что вчера Мулл одалживал лошадь у пасечника Курослепова. Старухи, жены пасечника, не было дома, когда Мулл являлся за лошадью: проводила вечер за разговором да чаем у сватьи. Возвращалась в сумерках и видела Мулла едущим на их подводе. Она не удивилась, что старик дал лошадь, он добряк, всем, кто ни попросит, — бери, а Григорию тем более не откажет — сено с острова везти, к кому побежишь просить-уговаривать помочь. Но главная-то речь не о том: старуха видела на подводе вместе с капитаном парня, по описанию очень похожего на Лагунова. Бородка, по крайней мере, была, и, хоть и темненько уж было, глаза у старухи острые, рассмотрела — молод и ни на кого из местных не похож. Нежемских она, слава богу, в лицо всех знает.

Акаченок хотел преподнести добытые сведения весомо, торжественно, а вышло путано. Он смутился, умолк, сожалея, очевидно, что не ограничился одной фразой: Мулл взял лошадь у пасечника и с парнем, похожим на Лагунова, ехал на ней.

— Часто он обращался к пасечнику? — спросил Шатохин.

— Да никогда. Зачем кобылка ему? Сено он на островах косит, катером перевозит и на машину перегружает. Дрова тоже на грузовике возит. А для хозяйственных мелких нужд — грибы, ягоды брать — у него тяжелый мотоцикл есть. Всегда в исправности. В технике он смыслит будь здоров.

— Не объяснял пасечнику — зачем?

— Плохо ты знаешь Григория. Станет он объясняться: нужна — и все. Даешь — давай, нет — прощай. Я его со школы еще помню, в одном классе учились, он всегда категоричностью отличался.

— Так, значит, брал он лошадь под ночь, а вернул?..

— На рассвете. В шесть, в семь. Не позднее.

— Сваха Курослеповой где живет?

— Понимаю, к чему ты подкрадываешься. Хочешь знать, в каком направлении отправились?

— Именно! Может, самое важное установить, куда они ездили. Во всем этом деле, может, самое важное.

— Не спорю. Сватья, а не сваха, кстати, живет недалеко от Мулла, и Григорий мог к своему дому править. Я думал уже, куда вояж на кобылке могли делать. И, кажется, Алексей, министерской головы не требуется это высчитать.

— Выкладывай соображения, — поторопил Шатохин.

— Пользовались лошадью часов девять. Откидываем час, пока из райцентра выезжали, потом въезжали. Восемь на круг туда-обратно остается. На лошади пасечника я имел счастье прокатиться. На ипподромных скачках она бы призов не взяла. Кляча. Только что ноги отдыхают, когда едешь. Так что ездили они куда-то километров за пятнадцать-семнадцать, никак не дальше. Ну, а куда, имея мотоцикл, отправляются на заемной кобыле? — спросил Акаченок. Ответных слов не ждал, сам заключил. — Туда, где нет дороги, не пробраться на моторе.

— Молодец! Честное слово, неплохо, — похвалил Шатохин. — Слушаю, продолжай.

Акаченок чувствовал себя в ударе, и без похвалы и понуканий не думал останавливаться.

— А таких мест поблизости два — Тимофеев круг и Сухой лог. Мне, во всяком случае, так кажется. Посмотреть там и там стоит.

Тимофеевым кругом в Нежме называли всхолмленную возвышенность, поросшую сосняком и березой. Находилось это местечко километрах в десяти-двенадцати от окраины райцентра. Исстари там велась заготовка древесного угля для кузниц. В просторной землянке жили углежоги, целая династия по фамилии Селищевы. От постоянной возни с углем, дегтем и скипидаром вид углежоги имели прокопченный и известны были среди местных больше по кличке — Грязные. Люди не вкладывали в это прозвище брезгливого смысла (просто впрямь кожа углежогов так прокоптилась, никакой баней не отпаришь). Нрава все Селищевы-Грязные были веселого, общительного, их любили, и несмотря на то что находились они в сторонке от дорог и добираться к ним не ахти как удобно, таежный люд даже без нужды частенько наведывался в землянку углежогов. Так продолжалось года до тридцать пятого. К тому времени занимался потомственным делом уже внук или правнук первого из Селищевых — Тимофей. И вот однажды поздней осенью приехавшие на трех подводах за углем и дегтем сельчане обнаружили Тимофея мертвым. С землисто-угольным лицом и такими же руками он лежал в черной своей рабочей одежде, как головешка, между двух сваленных, кинутых одна на одну комлями, ослепительно белых берез. Именно этот контраст — аспидно-черный Тимофей меж по-невестиному белых берез — сразу сделал смерть его в глазах нежемцев загадочной, таинственной, страшной. Хотя, если разбираться, ничего загадочного и страшного как раз не было. Охотники при ночевках в тайге в стужу иногда сваливают пару деревьев, зажигают и, расположившись между ними, проводят ночь в тепле — с парной не сравнить, но предбанник... Тимофей, вероятно, сильно простудился, не мог согреться и в желании избавиться от озноба решил воспользоваться испытанным способом бывалых таежников. Свалить березы сумел, а дальше силы покинули... Как бы там ни было, поползли слухи, что не обошлось без колдовства. Позднее кто-то кому-то рассказал, что ходил в тайгу искать пропавшую корову, остановился у землянки углежогов и голоса зачудились; кто-то подтвердил с довеском — не одни голоса, но и виденье было — Тимофей с кружкой воды подходил, попить предлагал. Правда, тут же исчез. Но после голова разболелась, не было мочи терпеть. Дальше — бо́льше слухи. Упаси боже задерживаться надолго около места смерти Тимофея, да и вообще в ту сторону ходить: заболеешь головой, никакая медицина не поможет, не выправит. Кто верил в эти слухи, кто посмеивался, но сторонку, где некогда располагались углежоги, предпочитали обходить.