— Здорово Галка играет, — услышал он как подтверждение своей правоты восхищенный шепот рядом.

Ему не хотелось сейчас думать, что он пришел к девушке, которая искусно владела инструментом, по делу. Сейчас он был просто слушателем, соскучившимся по звучанию гитарных струн, и был доволен, что попал на этот вечер.

Лучшее было впереди. Девушка словно пожелала наградить его за этот приход. Она поднялась со скамейки, подошла к самому краю сцены, запела:

Голос у исполнительницы был низкий, чуть грубый, но приковывал — стоило вслушаться — твердой законченностью интонаций, надежностью.

Девушка, закончив петь, читала стихи об осени — Тютчева, Окуджавы, Пастернака, Блока — вперемежку, не называя авторов; заполняла промежутки между декламированием игрой на гитаре.

Шатохин слушал и не слушал, находился под впечатлением песни. Воспитательница, исполнив ее, напомнила ему студенческие годы. Песню эту знал весь юрфак, а в их группе она была любимой. Съезжались в Воронеж после стройотрядовского лета, когда город весь был в осеннем наряде, и в первый же вечер отправлялись всей группой бродить по Кольцовской, по Первомайскому саду, по Петровскому скверу. Словно окрашенные охрой, желтели листья дубов и лип, пятипалых канадских кленов. Стояли в молчании у мемориала, у Вечного огня и опять шли. С высокой кручи светился нитями огней переброшенный через водохранилище Чернявский мост, просторно распахивалось за ним зарево левобережья. Староста и первый друг Шатохина Андрей Егоров аккомпанировал на гитаре, и пели все вместе вольно, раскованно, охваченные любовью к городу университетской молодости:

Андрей теперь в Воронеже, в транспортной прокуратуре. Приезжал прошлым летом сюда погостить на недельку...

Воспитательница закончила свое выступление, под дружные хлопки сошла со сцены, и Шатохин вернулся к действительности. Вокруг деятельно принялись готовиться к танцам, тащили прочь из красного уголка скамьи и стулья. Шатохин, сидя, пережидал, пока схлынет суета, оглядывался. Трое-четверо из тех, кто присутствовал утром при выемке моторов, находились тут. Парня с бородкой, Лагунова, что-то не видно. Впрочем, в такой толчее немудрено и обойти взглядом.

Есть, нет ли, не так и важно. Воспитательница стояла около сцены в обществе двух парней, и Шатохин направился к ней. Остановившись рядом, выждал, пока она останется одна, тронул за руку.

— Здравствуйте, Галя, — сказал. — Я звонил перед самым концертом.

— А, ну конечно, конечно, — живо откликнулась девушка. — Я ведь вам и отвечала. Алексей Шатохин вас зовут, точно?

— Точно. Выходит, вы о себе сказали, что вас нельзя позвать к телефону?

Секунду девушка недоуменно глядела на него, потом, очевидно вспомнив, рассмеялась.

— Извините, всегда перед выступлением очень волнуюсь, говорить ни с кем не хочется. Поэтому так и получилось. Так кто вы, Алексей, и зачем я вам понадобилась?

— Может, найдется уголок потише? — вместо ответа спросил Шатохин.

— Пойдемте в комендантскую, если так нужно. Там никого.

Красный уголок, напоминавший до сих пор монотонно гудящий улей, вдруг наполнился музыкой. Под ее оглушающие звуки они выбрались в коридор. Воспитательница повела его в правое крыло. Ключом отперла выкрашенную не в масть остальным синей краской дверь, жестом пригласила Шатохина первым войти.

— Так я слушаю, — сказала Молоканова, когда они оказались вдвоем в казенно обставленном кабинете коменданта общежития.

— Я из милиции, Галя. — Шатохин предъявил удостоверение. Замечая, как сразу посерьезнело лицо воспитательницы, продолжал. — Интересуюсь одним человеком, Лагуновым.

— А что он натворил?

— Обязательно уже натворил, — постарался удержать первоначально избранный непринужденный тон Шатохин. — Может быть, просто любопытствую, так сказать, в профилактических целях.

— На других почему-то это любопытство не распространяется, — девушка чуть усмехнулась. Прозвучало резонно. Шатохин сразу не нашелся что ответить. Воспитательница, впрочем, и не ждала. — Ну да, кажется, я догадываюсь. Ребята рассказывали нынче, на участке краденые моторы нашли. Но Лагунов-то здесь при чем?

— Вы его хорошо знаете?

— Как уж очень хорошо узнаешь за три месяца. Не больше, чем других, наверно. Но все-таки видно человека, на что способен.

— А что он за человек? Юров говорит, будто вы каждого досконально знаете.

— Уж так и каждого... Ничем особенным не выделяется. Они ведь в смену работают, потом отсыпаются. Сверхурочные часто. Так что Юрову лучше бы не отсылать ко мне. Хотя, знаете, точно могу сказать, что Лагунов не трус. На моих глазах было около месяца назад. Двое парней у нас подвыпили, и один на другого с ножом кинулся. Из-за девчонки. Не буду называть, кто именно. Все оцепенели, а Сергей встал между ними и стоял, хоть бы что, пока не разошлись.

— А у него девушка здесь есть?

— Не замечала. По-моему нет. Он вообще как-то равнодушно ко всему местному, и к людям тоже, относится. Пережидает. Ничего удивительного, сезонники многие так живут. Денег заработают и перед ледоставом — айда на материк.

— Родственников у него нет в этих краях?

— Нет. У него вообще родственников мало. Мать да сестра в Бийске. Дед был, да умер весной.

— О, видите, какие подробности. А говорите, не больше, чем об остальных известно.

— Это по случайности. У него мать заболела, телеграмма в общежитие пришла. Он без содержания неделю брал, ездил проведать, перед отъездом жаловался: если стрясется что с матерью, одна сестра на всем белом свете из родни останется.

— Давно это было?

— Да числа тридцатого вернулся. Или даже тридцать первого. Точно, вечером он мне с чемоданом повстречался, сказал: «С приездом меня», я еще спешила форму младшим своим сестрам к школе готовить. Даже не спросила, как у него дома. Но по лицу видно было, в порядке. Это вам нужно?

Шатохин кивнул, после некоторой паузы спросил:

— Галя, а как относятся к Лагунову в общежитии? Сам по себе он держится или общается с кем-нибудь?

— Я же говорю, он не сильно стремится заводить знакомства. Но в общежитии совсем отшельником жить мудрено. Середкин, Власов к нему заходят. Тоже временные рабочие, но на квартире живут. Они что-то мастерят вместе. С этим видела его еще... забыла фамилию, необычная такая. — Воспитательница вопросительно, словно ждала подсказки, посмотрела на Шатохина.

Он виновато развел руками: дескать, ничем не могу помочь.

— Да! Як фамилия.

— Як? — недоверчиво переспросил Шатохин. — Может быть, Мулл?

Молоканова засмеялась беззвучно, согласно закивала:

— Верно, Мулл. Как я его еще буйволом не назвала. Он на катере работает, плоты водит.

Шатохину дальнейших пояснений не требовалось. О капитане «Костромича» Григории Федоровиче Мулле ему было известно не понаслышке. Познакомился в середине августа, когда вызывал повесткой для объяснения. Накануне был звонок в милицию из Сельхозтехники от механика ремонтных мастерских Бутакова. Мастерские стояли на самом берегу, и речники, когда требовалось, запросто пользовались станками, вытачивали нужные детали. И вот, проходя мимо Мулла, Бутаков заметил, что тот мастерит отнюдь не деталь для катера. Подскочил со словами: «А вот оружие изготавливать, пока я здесь хозяин, не позволю». Мигом вытурил Мулла из мастерских и сообщил в органы, чтобы другим впредь неповадно было. По словам Бутакова, капитан «Костромича» работал на токарном станке с винтовочным стволом. Мулл не отказывался, что растачивал именно ствол. Но не винтовочный, — это старику сослепу пригрезилось — от допотопного охотничьего ружья. Нашел под крышей дома. Внутри ствол коррозия изъела. Хотел выбросить, да жалко стало, зачем добру пропадать. Решил ржавчину убрать, заодно и калибр до ходового довести. Где ружье? А выкинул. Дуло истончилось после расточки и вздулось после первого же выстрела. С катера стрелял, тут же от досады в воду и выкинул.