Дела после возвращения со шпалозавода закрутили. Пока допрашивал вызванных свидетелей вчерашнего, средь бела дня, взлома продуктового киоска на окраине Нежмы, пока встречался с владельцами моторов, к затененному рдяными рябиновыми ветками окну кабинета подступили сумерки. Пора было на сегодня заканчивать.

К удивлению своему, Шатохин обнаружил, что парень с его сентенцией о нелепости воровства в таежном краю не забылся за несколько пролетевших часов. Шатохин даже подосадовал на себя. Дались ему в самом деле эти случайные слова. Что в них из ряда вон выходящего? Парень считает, что природа тут щедра на дары, стоит не полениться — и с деньгами будешь, — так верно, пожалуй, считает. И понимают его верно. Шофер одобрил. Даже родственников своих в пример привел. Так что же задело? Интонация не понравилась? Мало ли кто каким тоном свою мысль выразит. На все обращать внимание...

Несколько минут Шатохин еще посидел, постукивая карандашом по столу, потянулся к телефонному справочнику. Полистал, нашел фамилию «Юров». Это был начальник цеха на шпалозаводе. В сотне метров от его летней бытовки нынче и обнаружили моторы марки «Вихрь». Пока Шатохин находился на заводской территории, Юров сопровождал его.

В трубке Шатохин сразу узнал уверенный хрипловатый голос начальника цеха. Назвался, спросил:

— Александр Иванович, можно справку навести у вас?

— Да, но мы утром виделись, чем могу быть еще полезен? Я ведь...

— Речь не о том, что вы думаете. Только пообещайте мне сразу, что разговор останется между нами.

— Ну, если вы объявите сейчас, что у меня под порожком баньки золотой слиток упрятан, — не гарантирую.

— Так прямо и золотой. Должен вас разочаровать, на это не рассчитывайте, — шутливо, в тон собеседнику, сказал Шатохин.

— Кто знает, что у вас еще припасено. Сидел, можно сказать, на моторах и не догадывался... А если серьезно, можете быть спокойны, все останется между нами. Как-никак я председатель цеховой добровольной дружины. Так спрашивайте.

— Человеком одним интересуюсь. Самый молодой, пожалуй, там среди всех был. С бородкой.

— Ну, ну. Понятно, о ком вы. Он еще речь какую-то сказал, когда моторы на свет божий вытащили. Вы о нем?

— Вот-вот.

— Сергей Лагунов. Электриком работает.

— Из местных?

— Если бы. Сезонник. Работящий в общем-то парень. Что еще о нем сказать? Будто бы студентом был. В технике хорошо разбирается. Линия бревноподачи барахлила, так он с двумя мужиками, тоже временными, отладил. Как часики теперь. Это вам нужно?

— А что его сюда привело?

— Кто его знает. Что всех сюда приводит? Деньги, романтика.

— Много получает?

— Всё относительно. Триста по нашим меркам много? Месячные премии я им дважды по сотне выписывал. За модернизацию линии.

— Родственники у него здесь есть?

— Может. Хотя вряд ли. Он бы у них жил, а то в общежитии.

— Не слышали, чем он в свободное время занимается? Дружит с кем?

— А вот этого не скажу. Триста с лишним человек в цехе. Мы — завод в заводе, так нас называют. Своих, кадровых, я, конечно, знаю. А сезонниками, кто чем дышит, простите, не интересуюсь. Могу посоветовать обратиться к Гале Молокановой.

— Кто эта Галя?

— Воспитательница в нашем общежитии. Боевая девчонка, молодец. Не вам мне объяснять, какая публика в общежитиях встречается. И она, знаете, ими так лихо командует. Удивительнее всего, что слушаются. Уверен, она вам и о Лагунове, и о ком угодно другом из подопечных своих даст исчерпывающую информацию.

— Не может оказаться, что она в самых доверительных отношениях с Лагуновым?

— Нет, что вы, — даже обида за неведомую пока воспитательницу послышалась в голосе начальника цеха. — Ее за то и уважают, что она со всеми дистанцию держит. Жених у нее пограничником на Дальнем Востоке служит, вот-вот должен вернуться.

— Спасибо за совет.

— Пустяки. Значит, заподозрили вы Лагунова в краже моторов. Зря, по-моему. Не из той он категории. Хотя не мне судить. Желаю удачи.

Юров положил трубку.

«Не из той категории», — повторил про себя Шатохин, медленно указательным пальцем свободной руки нажал на рычаг аппарата. Любопытно, из какой же он все-таки категории? А может, ничего заслуживающего внимания, парень, как тысячи других? Не затевать? С ларьком да моторами дай бог поскорее распутаться. Показалось. Работящий парень, линию отремонтировал. Наверно, непросто было, если Юров сразу про это вспомнил. Что за таким таинственного может иметься?

Ладно, раз уж принялся, надо до какого-то итога довести. Тем более Юров подсказал, к кому обращаться. Опять он начал листать телефонный справочник.

В общежитии был всего один телефон — коменданта. Долго не отвечали. Наконец женский голос проговорил в трубке: «Слушаю». По прерывистому дыханию нетрудно было определить, на звонок бежали.

— Можно мне Галю Молоканову?

— Нет, — непререкаемо ответил голос. — У нас концерт в красном уголке начинается, праздник встречи с осенью. А вы кто?

Шатохин назвал фамилию. После непосредственности вопроса прозвучало, пожалуй, слишком официально. Он поспешил добавить:

— Алексей.

— Так приходите к нам на праздник, Алексей. Извините. — В трубке потекли гудки.

Шатохин улыбнулся, покачал головой. Было что-то необъяснимо приятное в том, как с ним поговорили. Торопливо, с нескрываемым желанием поскорее отделаться и вместе с тем с дружеской теплотой, доброжелательно. Что ж, большего ему от этого звонка и не нужно. Галя Молоканова на месте, это он узнал, а разговор с ней все равно не телефонный. Надо идти. Тем более, даже приглашение получил.

Дверь кабинета открылась. Лейтенант Акаченок стоял в дверях, вопросительно смотрел: мол, едем? Они были соседями, у лейтенанта свой «Москвич», и после работы он заходил за Шатохиным. Лейтенант очень кстати тоже задержался, Шатохин обрадовался.

— Не хочешь в общежитии шпалозавода на празднике встречи с осенью побывать? — спросил Шатохин, быстренько убирая со стола бумаги.

— Какой там праздник, — отмахнулся Акаченок. — Картошку надо помогать копать тестю. Хоть пять рядов успеть до темноты.

— А я пойду. Только переоденусь заскочу. Ни к чему в форме на праздник. Подбросишь?

— Только до дому.

Достаточно вместительный красный уголок в общежитии был полон, толпились и в распахнутых настежь дверях. Праздник был в разгаре: с танцев не начинают, а из красного уголка доносился басовитый плясовой наигрыш баяна и дробный лихой перестук каблуков. Баянист знал толк в аккомпанировании, не заглушал красивого шумового рисунка танца.

Шатохин решил последовать примеру одного из жильцов — тот с табуреткой в руках протискивался в зал. Выпросил у пожилой вахтерши стул и не без усилий вскоре оказался в числе зрителей.

Над сценой была протянута узкая полоска белой материи, на которой написан девиз праздника: «Я не видел, я не знаю замечательней поры: пала осень золотая...» Буквы старославянской вязью сложены из пестроцветных листьев, приклеенных к ткани. Сцену украшали несколько багряно-желтых берез и осинок.

Танцоры, пока Шатохин пристраивал в тесноте свой стул, закончили танец и покинули сцену. Баянист, немолодой мужчина в косоворотке, поиграл еще недолго, стоя среди деревьев, и тоже ушел. Чуть затянулась пауза с покашливаниями, передвижкой стульев, с нетерпеливыми возгласами. Потом на сцену поднялась девушка, одетая в джинсы и свитер, с черными, собранными на затылке в тугой узел волосами. В руках у нее была гитара. Около деревьев стояла лавочка. Девушка села, с улыбкой посмотрела на зрителей, немного склонила голову и дотронулась пальцами до струн. Трех аккордов было довольно, чтобы понять: инструментом она владеет свободно.

Зал с началом игры мгновенно преобразился, замер. Переборы тугими волнами поплыли в тишину. Девушка сосредоточенно глядела на струны и не прерывала игры долго. Свет в зале был кем-то выключен, осталась горящей одна лампочка, как раз над головой исполнительницы. Шатохин сразу подумал, что сидящая на сцене девушка с гитарой и есть Молоканова: кому, как не воспитательнице, быть устроительницей самодеятельного вечера, а устроители и выступают, как правило, с лучшими номерами.