— Знаете, где Чиндат стоял? — опять крикнул рулевому Шатохин.

— Лес выбирали там, — Бекшенев коротко обернулся.

— Пристать надо.

— Причалим... — Бекшенев поскреб затылок. Вчерашнему совету причесаться он так и не внял, светлые волосы по-прежнему были сваляны.

— Вот так. Расстанемся в Чиндате. Довольны? — подчеркнуто сухо сказал Шатохин Маркелову.

Тот не ответил, сидел с выражением оскорбленного достоинства на лице, но угадывалось, угадывалось: удовлетворен.

Узкая песчаная полоска — некогда, видимо, излюбленное место купания чиндатских мальцов — золотисто сверкнула среди однообразия береговых зарослей, еще зеленых, но уже с проступающими кое-где в листве пометами близкой осени.

Бекшенев носом лодки врезался в центр этой песчаной полоски. Он не выключал мотор, лишь перевел на малые обороты, думая, наверно, что высадят пассажира и сразу поплывут дальше. Маркелов, похоже, также считал, что наконец-то отделался от назойливого нежелательного попутчика.

— Удачно добраться, — пожелал он. Встав в полный рост, шагнул через борт в мелководье.

— Что-то возницы вашего не вижу, — сказал Шатохин.

— Не беспокойтесь, будет...

— Брюханов, вы говорили, его фамилия?

— Да.

— Это который крановщиком на шпалозаводе работает?

— Нет. Он в другом месте... — Маркелов весь был нетерпение. Чувствовалось, будь его власть, он бы поторопил сотрудника милиции уезжать. И теперь, когда вот-вот должны оставить его в покое и одиночестве, он избегал резких слов и интонаций. Наверное, он жалел и о недавней своей вспышке гнева. Прозрачна была его цель — расстаться полюбовно.

Шатохин откинулся на спинку сиденья, взялся за рукоятку «Вихря», выключил мотор.

— Пожалуй, бросим якорь. Чаю попьем, отдохнем. Виктор Федорович, ясно, не приглашает. Но домик ничей. Заходи, кто хочет.

Маркелов при этих словах беспокойно оглянулся в сторону не видных с берега домов поселка.

— И вы, Бекшенев, отдохните, — приказным тоном «предложил» Шатохин.

Вчерашний вальщик заколебался: в лодке у него чемоданчик с одеждой и заработанными на Улановке деньгами.

— Идите, не пропадет, — разрешил сомнения Шатохин.

Пока Шатохин возился со спутанной тонкой цепью-чалкой, пока обматывал ею сучковатую корягу, Маркелов с Бекшеневым успели отойти на добрую сотню шагов. Пришлось поторапливаться, догонять.

Они шли рядом по высокой, еще не совсем просохшей от росы траве. Вдруг Бекшенев остановился и коленом ударил Маркелова в живот. Сразу последовал второй удар — кулаком в челюсть. Маркелов, скрючившись, осел, а Бекшенев не думал униматься, заносил для пинка ногу.

— Прекратить! — закричал Шатохин, кидаясь к дерущимся и отталкивая Бекшенева. — Опять!

— Что опять? Что?! А вот это ты видел? — Бекшенев зло дернулся, нервным движением вытащил из бокового кармана пиджака складной нож с выпущенным длинным лезвием. Рукоятка отделана темно-синей пластмассой, а на пластмассе — рифление. — Его нож. Секешь, зачем дал, а?

— Ложь! Ничего я ему не давал. — Голос Маркелова звучал глухо. Он поднялся на колени.

— Ну да! Он мне что сказал: «Парень, которого ты избил, умер, от тебя скрывают, пока до тюрьмы не довезли». А тебя, опер, пришить нанимал. За пять тысяч. Падло! — Бекшенев презрительно сплюнул.

В миг Шатохин представил, какой опасности подвергся бы, согласись Бекшенев на предложение Маркелова. Рука невольно потянулась под мышку, где в оперативной кобуре был пистолет. Но он тут же опустил ее. Зачем? Лишнее. Досада и злость на себя — какой герой! Один, всё сам, всё нипочем — всколыхнулась в нем. Тысячу раз будет прав Звонарев, если за проявленный «героизм» наградит его взысканием по службе. Но Маркелов-то преступник, теперь какие сомнения.

— Нож сюда! — потребовал у Бекшенева.

Бекшенев закрыл лезвие, кинул складник точно в протянутую ладонь.

— Хватит на коленях стоять, не в церкви перед образами, — сказал Маркелову жестко. Терпеливо ждал, пока Маркелов неуклюже подымется в полный рост, отряхнется. — Значит, в пять тысяч мою жизнь оценили? Наличными или еще как?

— Слушайте вы его больше. — Маркелов поморщился.

— Нож ваш?

— Мой.

— А как у него оказался? Он не карманник.

— Не знаю. Может, я нечаянно выронил, он подобрал.

— А деньги?

— Выдумки.

— Выдумки? — Бекшенев кинул короткий враждебный взгляд на Маркелова. — Сберкнижку на предъявителя предлагал. Или золото, если в сберкнижку не верю. Цепочки, колечки.

— Фантастика, да и только, — нервно засмеялся, тряхнул головой Маркелов.

— Та-ак. Больше нечего сказать? — Шатохин испытующе посмотрел на него, распорядился, — идемте-ка в избу.

Путь до жилого домика проделали молча. Шатохин держался теперь настороже, следил за каждым движением спутников, в особенности Маркелова. В домик вошел последним, оставив дверь открытой.

— Достаньте рюкзак, Виктор Федорович, посмотрим, что в нем. — Шатохин указал под стол.

— Я протестую! — В голосе Маркелова прозвучали возмущение и гнев.

Бекшенев ухмыльнулся, в мгновение ока подхватил за лямку рюкзак, развязал тесемки, держа за днище, потряс. На грязный затоптанный пол вывалилось содержимое: спортивное трико, рубашка, два блока сигарет, пиджак, тот самый, который Шатохин видел вчера висящим на дверном косяке, дорожный гигиенический мужской набор. Пластмассовая коробка дорожного набора от удара треснула, открылась. Из нее высыпались бритвенный прибор, флакон одеколона «Ринг», зубная паста, щетка, ножнички для ногтей. Бекшенев расстегнул кармашки вещевого мешка, тряхнул с силой еще раз. Лишь тюбик с мазью против комаров прибавился к россыпи вещей на полу.

— Пуста котомка, — констатировал Бекшенев, бросая рюкзак. На лице у него было разочарование. Он ожидал большего.

— Закончили или продолжение следует? — спросил Маркелов, сверля глазами Шатохина. — Портфель под кроватью. И его потрошите. Но ответите за самоуправство.

— Отвечу... Вы приехали сюда на три дня, так?

— Так. И что?

— Смотрю на вещи, думаю: что ж в Нежме оставили? Один паспорт?

— Оставил, что нужно. Никого не касается.

— Меня лично касается. Не верю, что нож выронили.

— Выгодно, так готовы этому больше верить. А он и рад стараться с вашего позволения.

Пока между старшим лейтенантом и приезжим ленинградцем шел быстрый острый диалог, Бекшенев опустился на корточки, шустро вытряхнул из полиэтиленового мешочка свернутое трико, раскатал. В пакете, кроме трико, была книга в твердом переплете. Бекшенев на нее внимания не обратил, взялся за пиджак, хотел было запустить в карман руку.

— А ну прекратить! Немедленно отойти! — приказал Шатохин.

То ли подействовал тон, то ли понял Бекшенев, что опять лезет не в свое, но подчинился он неожиданно легко, сел на табурет у окна.

Большой, однако, любитель чтения Маркелов. Вместе с теми, что в портфеле, это третья прихваченная в поездку в тайгу книга в его вещах. Да плюс роман-газета.

Шатохин наклонился, поднял книгу. Это был роман Валентина Пикуля «Моонзунд». Перевернул обложку. На оборотной ее стороне прочитал выполненную аккуратным округлым почерком надпись «Дорогому нашему — холостому! — Виктору Афинодоровичу в день его рождения от диспетчерш ПАТП. 19 апреля».

Под дарственной подписью стояло с дюжину автографов. Год, когда сделан подарок, не указан, но и без того ясно: несколько месяцев назад. Год издания — нынешний. Шатохин отметил это машинально. Основное внимание обратил на имя-отчество того, кому подарена книга: Виктор Афинодорович.

Вспомнились слова командира Нежемского авиаотряда Сидельникова о том, что в районе много выходцев из старообрядческих семей. Неверующие, имен родительских закоснелых стесняются, представляются в обиходе не как в документах, переиначивают. Смокотина, проходившая по делу о краже мехов из склада-магазина в Черданске, называла себя Ольгой Евгеньевной. А по паспорту Олимпиада Евтихиевна, кажется.

И Маркелов из староверческой семьи? Книга — подарок лично ему? Похоже. Афинодорович — Федорович. Созвучие имеется. Надпись не без шутливого намека на семейное положение. Заодно женщины подтрунили над необычным отчеством Маркелова.