Бекшенев не ответил; потянулся, разводя в стороны руки, выпячивая мощную грудь. Локтем ударился об незакругленный край полка, досадливо поморщился. Не от боли, ударился не сильно. Видимо, его тяготила теснота баньки, в которой отлеживался вторые сутки.

— Можем выйти, на свежем воздухе посидеть, — предложил Шатохин.

— А повезут меня отсюда когда? — спросил Бекшенев.

— Завтра утром поедем.

— Вот завтра и подышим кислородом. Не могу никого видеть. Не хочу. В один голос талдычили: «Поймаем, кто в чужих вещах шарится, до протезного завода на локтях ползти будет». А теперь все чистенькие, благородные. Сбрасывались, так от моих денег носы отворотили.

Шатохин не стал говорить, что не надо все понимать буквально, тем более Бекшенев не хуже его знает.

— В этих сапогах били? — уточнил.

— Да, — Бекшенев кивнул. Поднявшаяся было у него злость улеглась. Спросил тихо:

— Как он там себя чувствует?

— Про сегодняшний день — не знаю. Вчера в сознании был. Но врачи определяют состояние тяжелым.

— Умереть может?

— Не знаю.

— Э-эх, — Бекшенев сокрушенно мотнул головой. — Вот так всю жизнь везуха. Первый раз загремел за драку. Тоже там без очереди встрял... А теперь по новой. Бешенство какое-то слепое накатило. Димов «Бей да бей», а я распаляюсь... В двадцать пять вторая судимость будет. Какая потом жизнь? Рецидивист.

— Димов повторял «Бей!»?

— А то нет. Подбадривал. Что с того, что он не бил. Ангел... — Бекшенев выругался.

— Ну вы-то уж точно не ангел, — Шатохин вспомнил потерпевшего. — Так звереть.

— Ну и ладно. Мне отвечать, — зло огрызнулся Бекшенев.

— Конечно, будете отвечать. — Шатохин поднялся. — Если есть желание, можно погулять.

— Нет у меня желаний. На полок полезу. Те же нары. Осваивать надо, подзабыл.

— Вас кормят?

— На убой. И ведро в предбаннике поставили. Известно, для чего...

— Что ж, тогда до завтрашнего утра, — сказал Шатохин на прощание.

— Покедова, начальник...

Шатохин проснулся около пяти. В балке́ уже было светло. Новый знакомый Маркелов спал на соседней кровати, положив под щеку ладонь. В балке́ душно, и во сне он сбросил с себя одеяло. Впрочем, не он один. Без одеял спали и мастер комплекса Егоров, и его сосед Черных. Всего бы на несколько минут отворить дверь, откинуть с окошек марлевые занавески, дать предрассветному свежему воздуху погулять по балку, ан нет, не проветришь — комарье и мошкара налетят тучей.

Шатохин положил подушку повыше, взявшись руками за спинку кровати, задумался. Через час-полтора позавтракают и делать здесь больше нечего, можно отправляться в обратную дорогу. Ничего не скажешь, трудный путь предстоит по таежной речке. И компания, что называется, в самый раз. Неизвестно что за человек Виктор Федорович Маркелов и уже судимый ранее Бекшенев.

Может, попросить у Егорова кого-нибудь из его парней в провожатые? Объяснить положение, не откажет. Да, но и в восторг не придет. Мастера понять можно. Происшествие происшествием, но работа не должна останавливаться, план выполнять надо, вторая декада августа на исходе. Егоров вчера жаловался: бригада недоукомплектована, и вдобавок сразу двух рабочих потерял. Бекшеневу, конечно, за его дикую выходку оправдания нет, но вальщик он отменный. За двоих лес кладет. Да как! На загляденье, дерево к дереву. Сучья с лесин убирать, трелевать за ним — одно удовольствие. Труженик, словом. Потому его и определил мастер в группу по выявлению тайного вора. Доверие тем самым выказал и, как ни крути, поручение общественное дал. Кто же мог угадать-предвидеть, что самоуправством займется... И Михайлов на лесосеке Бекшеневу под стать. Так что, коль по рабочей хватке, по выработкам брать, всех четырех лесорубов бригада лишилась. Если не пяти. Условно, конечно, пяти... А теперь Шатохин, если попросит у Егорова выделить кого-то в сопровождающие до райцентра — еще на одного человека уменьшит бригаду. В лучшем случае на пару дней.

Нет-нет, ни с какими просьбами к мастеру подступаться не будет. Да и что скажет, как мотивирует? Объяснит, мол, боязно?.. Всё, решено твердо. У него, Шатохина, своя задача, у лесозаготовителей — своя.

...В половине седьмого бригада была уже готова выйти на деляну.

Шатохин и его спутник мало интересовали вахтовиков. Попыхивая папиросами и сигаретами, смотрели на Бекшенева. Злоба у многих за эти дни перегорела, но и сочувствия Бекшеневу никто не стремился высказывать. Молчали, стоя в десяти шагах. Один мастер приблизился к Бекшеневу, сказал:

— Не обижайся, что в бане держали. Для твоей же пользы. Понял?

Бекшенев криво усмехнулся:

— Чего уж не понять...

Мастер пожал на прощанье руки Шатохину и Маркелову и зашагал прочь, увлекая за собой бригаду. Лишь повариха, молодая жена одного из рабочих, осталась в лагере вахтовиков-улановцев. Устроившись на пеньке рядом с летней печкой, мыла посуду и поглядывала на них.

— Едем, — распорядился Шатохин, и Бекшенев первым, без приглашения, направился к берегу.

— Лодку водить умеете? — спросил Шатохин, когда оказались около причаленной к берегу моторки.

— Да уж не аэробус, поди, — с иронией отозвался Бекшенев.

— Тогда попрошу: садитесь за руль. Поведете. Если согласны, конечно.

— Ай да опер! — Бекшенев неестественно громко рассмеялся. — Какая обходительность, какое тонкое обращение. Вместо браслетов на руки — рулем руки занять. А ее величество милиция сзади сидит, отдыхает. И следит, понятно. Как не оценить, как отказать?

Вот как, подумал Шатохин, он и Маркелова считает сотрудником милиции. Что ж, пусть считает. Так даже лучше.

— У меня нет браслетов, — сказал Бекшеневу.

— Что так? Милиция бедная?

— Не бедная. А вы что, считаете себя отпетым негодяем, чтобы вас в наручниках возить? Так согласны управлять лодкой?

— Ладно, порулю в охотку. Когда-то еще случай подвернется... — Бекшенев поугрюмел.

— Подождите. Сначала поставьте. — Шатохин протянул свечу Бекшеневу, который собрался было запускать мотор. — Старую убрал, про новую забыл.

Шатохин не лгал в одном: действительно забыл про свечу. Но свеча была прежняя и убирал ее не с целью замены. Маркелов, прекрасно осведомленный, что все в порядке, как и вечером, когда Шатохин попросил перебрать лодочный исправный двигатель, и теперь не проронил ни слова. Одарил Шатохина выразительным взглядом. Но на этот раз во взгляде присутствовала нескрываемая неприязнь.

— Едем, Виктор Федорович, — Шатохин дружелюбно улыбнулся. Так, словно и не заметил недоброго взгляда, словно они приятели.

Управляемая умелыми руками, лодка скользила по воде, сверкающей в лучах погожего раннего утра.

— На лесосеке не побывали, Виктор Федорович, жаль, — сказал Шатохин. — А так — кино было, ужин и завтрак. Довольны?

— Да вы издеваетесь! — неожиданно взорвался Маркелов. — Чем я должен быть доволен? Двумя мисками грибной похлебки? Приклеился, таскает за собой насильно. И еще спрашивает, доволен ли я. Опекун нашелся! Счастлив!? Еще больше счастлив буду, если отвяжетесь. Вот так!

Новый чиндатский знакомый, вскочив в запальчивости, говорил так громко, перекрикивая рев мотора, что сидевший за рулем Бекшенев, конечно же, отчетливо слышал каждое слово. Он повернулся на своем сиденье всем корпусом, молча посмотрел с любопытством на Шатохина, на Маркелова. На последнем задержал взгляд подольше. И опять рулил, глядя вперед.

— Сядьте, — сухо велел Шатохин. Он потянул за рукав свитера уроженца распавшегося поселка. — Управлять мешаете. Да и за борт можете плюхнуться. А насчет насилия — кто вас неволил, хоть слово плохое сказал? Добровольно же согласились. Не так?

— Так! А теперь добровольно хочу выйти из вашей лодки. Имею право?

Промелькнула на берегу наклоненная к воде талина, угли от костерка — место вчерашней вынужденной долгой стоянки.

— На бревно напоремся, внимательней! — крикнул рулевому Шатохин.

Предупреждение несколько запоздало, однако Бекшенев сам заметил затонувшее бревно, круто повернул руль. Топляк прошел левее лодки на расстоянии вытянутой руки.