— Какую именно?

— Монисто.

— Монисто? — с сомнением переспросил Шатохин.

— Он так называл, — Лычалин отложил ножницы и железный лист на верстак. — Монисто — это нагрудное украшение из серебряных монет. А здесь была одежда. Пиджак с цветной окантовкой. И по всему пиджаку — по бортам, по бокам, на груди — вперемешку с дешевыми брошками и пуговками нашиты монеты. Вот из-за обилия монет Натропанский и окрестил свою одежду монисто. Даже, если точным быть, монисто северных аборигенов.

— Северных аборигенов?

— Именно.

— Вы не купили это монисто?

— Хотел. Но продавец запросил слишком дорого и не пожелал идти на уступки. Мне на заработок жаловаться грех, меньше четырехсот, без премиальных это, не выходит. Но восемь тысяч, согласитесь, сумма... Если бы я еще бобылем жил. Но у меня семья, обязательства перед ней.

— Восемь тысяч, — Шатохин был озадачен, хотя и ожидал услышать что-то в этом роде. — Что же, камзол был обшит золотыми рублями?

— Точно, «камзол». Он еще и так называл монисто, — сказал Лычалин. — Но ни золотых, ни даже серебряных рублей не было. Учтите, в те времена, когда составлено монисто, а это больше века минуло, корова стоила всего несколько рублей. Носить на себе крупную денежную сумму в виде украшения — значило искушать судьбу. Уже говорил: были серебряные монетки. Мелкие. Пятаки. Гривенники. Пятиалтынные — самого высокого достоинства, кажется. Припаяны они между собой. Рублей пять с полтиной-шесть там в сумме.

— Странно, — сказал Шатохин.

— Что дорого запросил?

— Конечно.

— Многое определяется редкостью монеты. Представляете себе двушку. Не какой-то там годуновской эпохи двушку, а нашего века. Двадцать седьмого года. Собиратели платят за нее сто и больше рублей. А чем она, в принципе, отличается от выпущенной в прошлом, нынешнем году? Разве начертанием цифры на аверсе. Просто их мало.

— Любопытно, — Шатохин улыбнулся. — Могло быть, что звонил из автомата и не подозревал, что плачу сто рублей за минутный разговор.

— Вполне могло, — согласился Лычалин.

— А если вернуться к конкретным, интересующим нас? — попросил Шатохин.

— Он что, это монисто украл? Или его обворовали? — не выдержав, спросил Лычалин.

— Его обворовали.

— А-а.

— Так почему дорого запрашивал Натропанский за монисто-камзол?

— Камзол или пиджак, как хотите зовите, совсем ни при чем, в монетах дело. Они тоже по-разному оцениваются. И давность не всегда главную роль играет. Некоторые думают: откопал двугривенный вековой давности, так ценность великую обрел, считают жуликами коллекционеров, если трехрублевку и ту без охоты вынимают. От одного к другому походит дилетант, впечатление составит: круговая порука, договорились не брать. А на самом деле конкретный год выпуска многое определяет, степень сохранности.

— У Натропанского монеты на камзоле оказались редкие? — спросил Шатохин.

— Да! Подбор, представьте, как в счастливом лотерейном билете. Пятаки серебряные, спустя пять лет после отмены крепостного права, битые, с латинскими буквами «HI», это знак минцмейстера... Вы с нумизматикой не знакомы?

— Ничуть.

— Минцмейстер — это ответственный за выпуск монеты, — пояснил Лычалин. — Так вот, пятаков таких на одежде тридцать три, и они у знатоков по тридцать-сорок рублей штука идут. Но это еще, будем говорить, мелочь. Там были деньги Варшавского и Гельсингфорсского монетных дворов. Финляндия и Польша, когда входили в состав Российской империи, имели свои монетные дворы. Поляки чеканили собственную монету, общегосударственную и смешанную — с русско-польским обозначением. А в период восстания восемьсот тридцать первого года выпускались, разумеется, только польские. Не все, но многое редкость, и присутствуют в монисто. Ничего удивительного. Монисто составлено в Нарымском крае, а после подавления восстания многих его участников сослали на поселение в Сибирь, в Нарым. Там до сих пор сохранился дом с мезонином, построенный ссыльными поляками. Его так и называют «Польский дом». От пристани пройти по мосту через озеро Полой, на другом берегу озера стоит. Замечательный дом. В прошлом году закончили его реставрацию, я тоже участвовал. Своеобразный памятник польскому национальному восстанию против царизма.

Шатохин слушал, глядя на свежесрубленную церквушку. Она и в пасмурную погоду броско сверкала чистой белизной тщательно обструганных бревен.

— Давно Натропанский обращался к вам? — спросил Лычалина.

— Минуту, — сделал тот знак рукой, — закончу про монисто, это важно.

— Пожалуйста.

— Там еще два кита были. Главные, так сказать, рыбы. Гривенники пятьдесят четвертого года с буквами, тоже не в русском написании, «MW» под орлом. Наши, отечественные. Во всех нумизматических справочниках даны сведения, что такой десятикопеечник существует в единственном экземпляре. Можно предположить, проба, не запущенная в серию. Три вместо одной — существенная разница? Представляете: владелец сразу двух из трех существующих монет! Знатокам, по крайней мере, понятно, что это значит... А приходил Натропанский в апреле. В первых числах.

— И к кому он отправился, когда не сошлись в цене?

— К более денежным, наверное.

— К кому, не знаете?

— Нет.

— А товар, так скажем, хозяин приносил сюда или, может, домой?

— Почему обязательно сюда или домой, — Лычалин взял с верстака ножницы, щелкнул ими в воздухе, то ли просто так, то ли давая понять, что продолжать разговор ему некогда, работать надо. — В ДК имени Чкалова.

— Как вы назвали?

— Дом культуры имени Чкалова. Там по вторникам в восемь вечера нумизматы собираются. Стихийно. В фойе толпятся, на подоконниках рассаживаются.

— Он камзол вам одному показывал?

— Разговор с глазу на глаз шел, а одежду уж, наверное, многие видели.

— У вас есть дома телефон?

— Имеется.

— Запишите, пожалуйста, — Шатохин протянул записную книжку и ручку. — Придется еще встретиться. Я позвоню предварительно.

Самым важным и отнюдь не самым приятным известием, принесенным лейтенантом, было исчезновение Мефодьева.

— Как?! Куда он девался? — невольно вырвалось у Шатохина. Хорошее настроение, в котором он пребывал после встречи с мастером-реставратором, мигом улетучилось. — Когда это случилось? Подробности, — потребовал он у Хромова, быстро поняв нелепость своего первого вопроса.

— Он, Мефодьев то есть, подписал вечером, это я уже сегодня узнал, у директора заводского спорткомплекса заявление на недельный отпуск без содержания, — тоном провинившегося отвечал молодой оперуполномоченный.

— Мотивы?

— По семейным обстоятельствам.

— Родственники у него, родители — где?

— Родители в пригороде. Туда не поехал, это точно. А родни столько — недели не хватит справки собрать.

— То есть укатил в неизвестном направлении. А почему уверен, что укатил, не в городе?

— Соседи видели с чемоданом. Под ночь уходил...

— Соседи видели, — Шатохин с досадой хлопнул по крышке стола ребром ладони. — А мы...

Он достал из бумажника визитную карточку врача-кардиолога, матери Сергея Дыменко, набрал домашний номер. По голосу узнал студента.

— Сергей, это Шатохин. Не поможете нам? Мефодьевым интересуемся, где бы мог в данное время находиться?

Дыменко понятия не имел После вызова к Шатохину нигде, кроме занятий, не бывал. По прямой «университет — собственная квартира» ходит. Ни с кем не встречается. И его не искали.

— Такое шараханье от сверхактивности к затворничеству — тоже не лучшее. Заходите, поговорим. Предварительно позвоните.

— Ну, а Брэг? — обратил взгляд Шатохин на Хромова, закончив телефонный разговор.

Брагинский вел себя безупречно.

— В двадцать часов, — Хромов глянул на часы, — через сорок минут занятия в секции проводить будет в Чкаловском доме культуры.

— Что ж, пусть проводит. Пойдем к полковнику. Если у себя еще.