Жена ученого была слегка озадачена.

— Так прямо по телефону? — спросила она.

— Давайте по телефону. Чтобы не терять времени. — Шатохин носиком шариковой ручки подтянул к себе перекидной календарь.

В числе добрых знакомых и друзей, с кем более-менее регулярно общалась чета Натропанских, кто бывал в их доме, Вероника Яковлевна назвала четырнадцать человек. Пять семейных пар, четверо одиноких мужчин. Все — из научной среды, примерно одного с Натропанскими возраста.

Сравнительно тесный круг. Свидание с каждым в отдельности отнимет не так много времени. Приобщить бы еще Хромова, куда быстрее управились бы. Но нет. Эту часть работы он проделает лично. И не потому, что новичку сложно найти доверительные контакты с учеными. Главное — Хромов хоть и молчит, но он против выбранного Шатохиным направления поисков. Пусть занимается тренерами.

Вечером из списка были вычеркнуты три фамилии. Больше всего Шатохина занимал камзол и, разговаривая с друзьями семьи профессора ботаники, он не забывал справляться о старинной одежде.

Собеседники были осведомлены о краже; бывая в доме потерпевших, видели камзол, более или менее точно его описывали, знали историю происхождения. Однако для них, как и для Стеблова, было новостью, что камзол оказался в числе похищенного. Ни Сергей Васильевич, ни Вероника Яковлевна, жалуясь на свалившуюся неприятность, не упоминали о камзоле. Это бы еще не казалось странным, будь список украденного обширным, а то ведь минута на перечисление требуется. Насторожило Шатохина, когда он заговорил с доцентом-историком о желании профессора подарить камзол музею. «Возможно, и собирался. Не знаю, не в курсе», — последовал поспешный ответ. Именно эта скоропалительность и насторожила. Она, показалось Шатохину, свидетельствовала как раз о хорошей осведомленности, о которой предпочитают помалкивать. Может, и впрямь предпочитают. Впрочем, он мог и ошибаться.

Как бы там ни было, надо довести начатое до конца.

Назавтра Шатохин продолжал обход знакомых и друзей потерпевших. За полдень в НИИ микробиологии встретился со старшим научным сотрудником Толмачевым.

Ученый — плотный, довольно молодой еще, но совершенно седой мужчина — находился в лаборатории один. Может, потому что Шатохин в долгих поисках нужной двери открыл эту без стука, он застал Толмачева в вольготной позе: развалившись в кресле, закинув ноги на невысокий столик, Толмачев, пристроив на коленях блокнот, быстро-быстро писал. Полы расстегнутого белого халата закрывали подлокотники кресла, свисали вниз. Богатая мимика отражала напряженную мысль. Жаль было окликать Толмачева, так увлеченно работал.

Шатохин выждал, пока рука над блокнотом застыла надолго, поздоровался.

Толмачев ничуть не смутился от того, что его застали на рабочем месте в таком вот виде, однако ноги со столика убрал, сунул в туфли, поднялся.

О краже Толмачев не слышал. Вечером вернулся из командировки из Киева и ни с кем пока даже не созванивался. Некогда. Всякая, даже самая оправданная и целесообразная отлучка, как ни крути, дела останавливает и накапливает.

— Сильно пострадал Сергей Васильевич?

— Как сказать, — Шатохин пожал плечами. — Вещи ценные, но застрахованы.

— Ну, тогда ему и горевать не о чем.

— Да. Вот только камзол...

— Что, и его украли?! — живо с интересом спросил Толмачев.

— Да.

— У-у, надо было уступать тогда пять сотен, — Толмачев бросил блокнот на столик. — Что значит...

Вот! Не подвела Шатохина интуиция. Существует, сокрыта какая-то тайна, связанная с камзолом. Он не ослышался про пять сотен. Отлично понимал, какое слово хотел произнести, но воздержался, не закончил фразу сотрудник НИИ. «Что значит «жадность», «пожадничал», — так должно было прозвучать.

— Не уступил пятьсот рублей? — уточнил Шатохин.

— Да, не уступил.

— Какая же тогда цена камзолу?

Вопрос вырвался необдуманно-скоропалительно. Шатохин пожалел. Поторопился, увлекся, как мальчишка. Непростительно. Конечно же, Толмачев понял, что, упомянув о пятистах рублях, сообщил сведения отнюдь не азбучные для сотрудника розыска, что упоминание это, возможно, не услуга его знакомому, потерпевшему профессору.

Теперь многое зависело от того, пожелает ли Толмачев вести открытый откровенный разговор.

— Так сколько стоит камзол?

— Не знаю.

— Не знаете или не хотите говорить?

— Не знаю...

— А по-моему, не желаете ввязываться в историю. Раз не уступил пяти сотен, значит, был торг с каким-то конкретным лицом, фигурировала какая-то сумма. Я, конечно, узнаю, просто вы своим молчанием можете затянуть следствие.

— Но почему вам не спросить у самого... — Еще несколько минут назад уверенный в себе, одухотворенный, Толмачев выглядел теперь растерянным. Немая просьба оставить его в покое сквозила в голосе.

— У Сергея Васильевича спросить?

— Да.

— Он скрыл, что хотел продавать камзол. Просто объявил о пропаже.

— Стыдно.

— Допустим, стыдно. Однако, если камзол действительно его собственность, если сам приобрел честным путем...

— Вообще не приобретал, — перебил Толмачев. — Это наследство. От отца досталось.

— Пусть так. Но, может, именно из-за стыдливости и вашей солидарности сложно установить, кто похозяйничал в квартире.

— Вы хотите сказать... — начал и умолк Толмачев.

Шатохин смотрел на столик, на помятый блокнот, в который еще так недавно приподнято строчил что-то ученый. Шла внутренняя борьба. Толмачев делал для себя выбор: говорить или настаивать на своем — «не знаю». Поторапливать в таком случае лишне. Пусть уж решает.

— Хорошо, — сказал Толмачев, — я скажу, кому Сергей Васильевич предлагал купить камзол. Одному инженеру из «Спецстройреставрации». Лычалин Иван... Васильевич, кажется. Отчества не помню. Только, если вы думаете, что это он обокрал квартиру, — напрасно.

Контора объединения «Спецстройкрайреставрация» находилась в центре старой части города, на Кузнечной горе, в здании семиглавой каменной Воздвиженской церкви. Здесь некогда начинался город. Прилегающие к церкви улицы как нигде в городе сохранили первозданный старинный облик — были нешироки, с кривинками, торцевыми мостовыми. Город расстраивался, разбросанные в разных его концах памятники зодчества часто мешали при цельной застройке новых кварталов. Местные градостроители решили создать заповедную зону на Кузнечной горе, перенести сюда все наиболее ценные постройки прошлого. Здесь же, по уцелевшим чертежам и рисункам, создавалась копия былого острога. Близился юбилей города, строительство велось быстро: воеводские хоромы и деревянная церковь были уже поставлены, крепостная и острожная стены заметно выросли. Люди — приезжие, попавшие во владения «Спецстройкрайреставрации», — при виде новеньких, под старину, строений невольно думали, что идет кипучая подготовка к съемкам кинофильма о старине.

Толмачев ошибся в имени-отчестве Лычалина. И близкого созвучия не было. Андрей Андреевич — так звали работника «Спецстройкрайреставрации». Едва ли он был и инженером (Шатохина эта деталь пока мало занимала). Во всяком случае он застал Лычалина под навесом неподалеку от воеводского дома за изготовлением навершия водосточной трубы из оцинкованного железа. Сильные жилистые руки сорокалетнего мужчины ножницами, казалось, как бумагу, без напряжения резали металл.

Был Лычалин из тех, кто вступает в разговор с незнакомыми людьми охотно, сразу располагает к себе. Шатохина принял за одного из любопытных, которые во множестве ежедневно появлялись поглазеть на необычную стройку, взялся рассказывать о будущем музее деревянного зодчества под открытым небом. Жаль было прерывать Лычалина, представляться, объяснять причину визита, таким на редкость дельным рассказчиком оказался.

Знаком ли с профессором Натропанским?

Профессор или прораб — о должности, месте работы Лычалин не ведает. А фамилия известна. Как познакомились? Не он, не Лычалин, во всяком случае, искал встречи, Натропанский сам его нашел. Через кого, кто рекомендовал? Ну уж этим вопросом Лычалин не занимался: он коллекционер, нумизмат. Всем известно. Собиратели общаются друг с другом без особых церемоний. И у кого есть что предложить для продажи, тоже запросто обращается. У Натропанского было, принес одну вещь.