— Натропанский звонил, — Хромов взглянул на часы, — за сорок минут до вашего прихода.

— Вот как. Новые детали?

— Нет. Просто интересовался, как идут дела.

— Отыскалось ли еще что-то?

— Да.

— Хм, — Шатохин помолчал задумчиво; оживившись, обратился к Хромову: — А тебе не кажется, Володя, что профессор слишком уж пристрастен к ходу расследования?

Нет, начинающему оперативнику не казалось.

— Все-таки на две с половиной тысячи вещей украдено, — напомнил он.

— Верно. Однако заметь: серьезно при этом ботаник не пострадал. Да-да, сейчас поясню, — продолжал, видя недоумение во взгляде Хромова: — Погрома в квартире не учинили, дорогих вещей — не по номиналу, а для сердца, для памяти дорогих — не взяли. Значит, вся забота — сменить дверные замки и продолжать прежнюю жизнь. Имущество застраховано. В случае, если мы с тобой плохо поработаем, Госстрах выплатит компенсацию. Нет, я бы на его месте не суетился, не названивал.

— Разные люди, — Хромов, чувствовалось, не разделял точку зрения своего наставника.

— Это точно — разные, — машинально проговорил Шатохин. Он уже целиком был поглощен внезапно возникшей новой версией. — Профессор, насколько я знаю его характер, не стал бы названивать, касайся дело лишь застрахованного. Давай-ка лучше посмотрим, за что именно мог бы забеспокоиться Натропанский, а там решим. Может, и ошибаемся.

Минуту спустя папка была под рукой, и Шатохин старательно изучал список украденного из профессорской квартиры.

— Столовое серебро не подходит, — на чистом листе бумаги Шатохин сокращенно записывал названия вещей, проставлял их стоимость, и делился соображениями с лейтенантом: — Норковая шапка, — тоже, пожалуй... Книги? Не думаю, чтобы... Портсигар — это мелочь по сравнению с той же шапкой. В десять раз дешевле.

Единственной в списке вещью, против которой цена отсутствовала, был камзол. Это и объяснимо, не продается в магазине.

Шатохин прочитал описание камзола, составленное владельцем, придвинул телефон и набрал номер Стеблова.

— Опять Шатохин, Игорь Григорьевич. Можно два-три вопроса?

— Слушаю, Алексей?..

— Михайлович.

— Извините, что забыл отчество, Алексей Михайлович. Столько дел, встреч, как, вероятно, и у вас. Слушаю.

— Вы часто бываете у Натропанских?

— Как сказать. Не только по работе встречаемся. Сергей Васильевич с супругой к нам на чай заглядывают, мы — к ним.

— Тогда вы должны были видеть одну старинную вещь. Висела на плечиках в домашнем кабинете.

— A-а, конечно. Одежда вроде женского демисезонного пальто. Черная, с зеленой каймой, с украшениями. Старинный праздничный наряд северянки.

— Камзол, — уточнил Шатохин название вещи.

— Я, к своему стыду, понятия не имею, что есть камзол. Картуз, кушак еще представляю, что такое.

— А описать в нескольких словах одежду можете?

— Да... Но зачем? Разве и она пропала?

— А что, Сергей Васильевич не говорил вам, что именно пропало, украдено?

— Н-нет, знаете. Только в самых общих чертах...

Неподдельное удивление, прозвучавшее в голосе Стеблова, свидетельствовало о том, что он, пожалуй, не слышал о пропаже камзола. Зато некоторое замешательство, молчание и последовавшее затем заверение, что детально об украденном не известно, наводило на мысль, что декан в ответе на последний вопрос, скорее всего, не совсем точен.

— Игорь Григорьевич, а этот камзол, или демисезонное пальто, как вы назвали, представляет ценность?

— Не думаю. Честно говоря, я не знаток, не берусь судить...

А вот в этом ответе Стеблова уже угадывалось явное нежелание продолжать разговор. Минута — и декан, пожалуй, сошлется на занятость. Пока этого не случилось, Шатохин поспешил с новым вопросом:

— Кто бы мог сказать?

— Спросите у самого Сергея Васильевича. Он хоть и бывший, но хозяин вещи...

Вот теперь всё. Теперь лучше прекратить вопросы.

Шатохин поблагодарил декана, положил трубку. Жалел, что состоявшийся только что разговор — телефонный. Звоня, он, откровенно, думал: уж не пристрастен ли в самом деле к потерпевшему профессору, сам того не замечая? Всего-то и подозрительно — позвонил три раза за неполные трое суток. Эка беда! И чаще, бывает, справляются.

Сейчас эти мысли уступили место новым. Декану, конечно, известно, какие вещи пропали из квартиры Натропанских. Дружат семьями, нереально, чтобы о столь серьезном событии поговорили «в общих чертах». Было, наверняка, обсуждение со всеми подробностями, перечислениями пропаж. И, тем не менее, при этом об исчезновении камзола потерпевший предпочел умолчать. Да-да, если он, Шатохин, не разучился улавливать оттенки интонаций собеседника, если интуиция его не подводит, Стеблов в неведении относительно пропажи праздничного наряда народностей Севера. Или, возможно, Натропанский не упомянул о камзоле потому, что меньше всего жалеет о нем? Собирался подарить музею, не вышло, ну и что особенно горевать? Да, но, помнится, ученый-ботаник говорил о камзоле, как о памяти об отце. Именно этим вещь ему дорога, именно поэтому не спешил с нею разлучаться. Однако, если камзол впрямь принадлежал покойному отцу, зачем профессору ботаники утаивать факт его исчезновения от Стеблова? А ведь утаил. Удивление декана неподдельное.

Почему Стеблов уклонился от продолжения разговора? Тут, скорее, все просто. Не пожелал вступать в какие бы то ни было отношения с уголовным розыском. Зачем это ему? Касается Натропанского, пусть у него и спрашивают.

— Представь себя на месте профессора, — сказал Шатохин стоявшему у окна Хромову. — У тебя крадут вещь, которой дорожишь как единственной памятью об отце. У тебя есть друг. Упомянул бы ты об этом в разговоре с ним, пожаловался?

(Говоря, Шатохин вспоминал многолетней давности историю с кражей вещей в гостинице в райцентре Нежма у начальника пожарной команды Тисленко. «Фотокор» был не одной и не самой дорогой пропажей, но Тисленко больше всего сокрушался о фотоаппарате — подарке родителя. Как признавался позднее Тисленко, он бы и в милицию не обратился, если бы не «Фотокор».)

— Натропанский другу не пожаловался?

— Нет.

Смягчая категоричность, прибавил:

— Похоже, нет.

— Почему вы не допускаете случайности? Обязательно должен был во всех подробностях оповещать о своих неприятностях...

Хромов по-прежнему оставался при своем мнении: профессор ботаники — потерпевший и, значит, ему и помогать нужно, не отвлекаясь ни на что другое. Это хорошо, что имеет собственное мнение. Но Хромов знает о давнем конфликте капитана с потерпевшим. Не хотелось бы, чтобы думал, будто Шатохин ищет повод для сведения личных счетов, выискивает, водятся ли за ботаником грешки. А ведь не исключено, — думает так.

— Все я допускаю, — сказал Шатохин с досадой. Нужно же так случиться, чтобы Хромов находился рядом, принимал участие в расследовании именно этого дела. Можно предполагать, какие сделает выводы о наставнике, если наметившееся подозрение не подтвердится. А подтвердится ли?..

Шатохин набрал рабочий номер жены профессора ботаники.

Ответила Вероника Яковлевна. Шатохин узнал ее по еле уловимой картавости, которую она пыталась маскировать быстрыми отрывистыми интонациями.

— Ах, это вы, товарищ Шатохин. Леночка говорила: заходил какой-то мужчина. Если бы вы заранее предупредили. Я была в приемной у директора, передавала бумаги на подпись и вернулась буквально через пять минут после вашего ухода...

Значит, «девушку с «Вандой», как про себя окрестил молодую бездельницу Шатохин, зовут Леной. Нужно было брать разговор в свои руки, иначе после пространного объяснения, куда и зачем отлучалась, Вероника Яковлевна, чего доброго, примется благодарить за найденные уже тома восточных сказок «Тысяча и одна ночь», подробно расспрашивать о ходе расследования.

— Вероника Яковлевна, вы должны мне помочь: важно знать круг ваших знакомых, друзей. Поймите правильно: я их не подозреваю, но для следствия важно.