— Спасибо, Петр Афанасьевич.

— Да не за что.

— У меня еще одна просьба к вам. Пришлите Дыменко завтра утром ко мне к девяти тридцати. Лучше, если утром, накануне, и передадите. Договорились?

— Хорошо.

Можно было не сомневаться: участковый, так толково обрисовавший продавца собрания арабских сказок, в точности выполнил поручение Шатохина.

Однако в девять тридцать студент в кабинете не появился. И в десять его все не было. Лишь в половине одиннадцатого, когда Шатохин собирался звонить участковому, вошел высокий стройный парень с пышными русыми волосами. Одет он был в куртку с многочисленными, встроченными в рукава и накладные карманы «молниями», в вельветовые джинсы и кроссовки. В руках — переносной аппарат — не то приемник, не то магнитофон.

— Вы будете следователь Шатохин? — остановившись, лениво-расслабленно спросил парень.

— Да. Я — Шатохин. Не следователь, а оперуполномоченный уголовного розыска.

— Околоточный передал, что вы хотели видеть меня.

— Кого это вас и какой околоточный? — сдержанно спросил Шатохин.

— Дыменко моя фамилия. Передал Ветров. А околоточный — так в царской России участковых называли, — не без назидания пояснил пришелец.

— Значит, вы, Дыменко, из царской России прямиком пожаловали?

— Ну, не будем так буквально понимать друг друга.

— Будем буквально, не в цирке, — отрубил Шатохин. — Садитесь.

Парень сел, поместив свою технику на коленях. Правой рукой, на безымянном пальце которой поблескивал перстень-печатка, принялся расстегивать пуговицы куртки.

— Что это вы принесли с собой? — спросил Шатохин, хотя ясно теперь видел, с чем пожаловал студент.

— Кассетный магнитофон. Японский, — с ленцой ответил Дыменко.

— Понимаю. Некуда было определить, когда шли сюда?

— А вы что, имеете что-нибудь против магнитофона в принципе? Или не нравится, что японский, а не отечественный? — В голосе парня проступала некая ироническая пытливость.

Секунду Шатохин глядел на собеседника. С таким словеса разводить — лишнее. Привстал, протянул через стол руку.

— Дайте-ка сюда свою технику, — сказал повелительно.

— Зачем? — В голосе у Дыменко появились недоуменные и вместе с тем неспокойные нотки.

— Дайте, дайте.

Шатохин забрал магнитофон из расслабившихся рук парня. Положив перед собой, со словами: «Что у нас тут?», включил воспроизведение.

Кабинет наполнил грохот музыки. Высокие мужские голоса пытались перекричать этот грохот. Выкрики на фоне звукового хаоса сопровождения воспринимались так, словно барахтавшиеся обессиленные пловцы посреди неспокойного моря звали на помощь.

Шатохин выключил, перемотал пленку, надавил на клавишу «запись». Глядя на парня, сказал:

— А теперь давайте поговорим, против чего я в принципе. Вы филолог, заканчиваете третий курс?

Дыменко кивнул.

— Стипендию получаете?

По тому как замялся студент, Шатохин понял: либо вовсе не получает, либо нерегулярно. Что уж уточнять.

— Пусть даже есть стипендия. А расходы какие? — продолжал Шатохин. — Магнитофон — тысяча с лишним рублей, перстень — полтысячи. Дубленка наверняка есть.

— Есть, — Дыменко посмотрел с вызовом. — Ну и что? У меня родители...

— Зачем трогать родителей, — перебил Шатохин. — Всего их заработка, не маленького заработка, при таких аппетитах мало. Но вы им великодушно оставляете бо́льшую часть. С помощью фарцовки восполняете потребности?

— Неправда!

— И что сокурсники вас зовут, не знаю, в глаза или за глаза, Серж — Червонец сверху, тоже неправда?

Дыменко молчал, смотрел в одну точку, на собственный магнитофон, который бесстрастно записывал неприятный для него разговор.

— Ну-ка, протяните мне руку, — сказал Шатохин.

— Зачем?

— Одну любую руку. Не бойтесь.

— Я и не боюсь. — Дыменко неохотно протянул правую руку.

— Если вовсе не боитесь — напрасно, — Шатохин пощупал ребро ладони протянутой руки. — Как стальное. Не продавишь. Чувствуется тренировка. Кирпичи, доски перерубаете? Или всё подряд?

— Ничего я не перерубаю.

— Сама задубела. Да-а. Полмесяца назад вы молниеносным коротким ударом свалили с ног одного человека. Это что, прием каратэ?

— Скажете, каратэ. Сам для себя тренировался немного по книге для самбистов. А с Клепцовым вышло нечаянно. Сам не ожидал.

— Ну, не нужно прибедняться. Очень даже профессиональный удар был, парень лежал в больнице. Мама ваша ублагостила, уговорила не подавать в суд. Если бы не мамино влияние, студентом за все ваши проделки вам давно бы не быть. И на свободе, возможно, тоже.

— Да не занимался я каратэ.

— Ладно. Вернемся к этому позднее. Я по другому делу вызвал вас. Два дня назад в сквере напротив «Букиниста» вы продали официантке Львовой собрание сказок «Тысяча и одна ночь».

— Не знаю официантки...

— В это верю. Подошла женщина, выложила двести рублей за восьмитомник и разошлись. Вопрос в другом: откуда у вас «Тысяча и одна ночь»?

Шатохин специально упомянул и место сделки, и цену, за которую продано собрание восточных сказок. После таких подробностей почти бессмысленно отнекиваться, говорить, будто никакой купли-продажи не было.

— Книги личные, — после непродолжительного молчания ответил Дыменко.

— То есть взяли их дома со своих полок и понесли сбывать. Так? — уточнил Шатохин.

— Ну, они не совсем мои... То есть недавно стали моими. Обмениваюсь. Не запрещено.

— Как давно, у кого и на что обменяли?

— Месяца полтора-два назад у одного парня на старые открытки.

— Ложь! — перебил Шатохин.

Быстрота задаваемых вопросов, включенный магнитофон мешали Дыменко сосредоточиться. Он не выдержал, взорвался:

— А вы докажите, что ложь. Попробуйте доказать. А я больше не буду отвечать, хватит!

Дыменко чуть отвернулся, смотрел на стену. Покусывая губы, зло щурил глаза, демонстрируя оскорбленное достоинство.

— Ваше право не отвечать, — сказал Шатохин. — Только учтите, книги, которые вы продали, пропали среди других вещей во время кражи из квартиры уважаемого человека, профессора. Так что вы — либо прямой участник, либо пособник в сбыте краденого.

— Но книги мои, — Дыменко живо повернулся. — Истинная правда, я купил их.

— Я не настаиваю. Купили так купили. Пожалуй, распрощаемся пока.

Шатохин достал бланк, написал на нем необходимое.

— Вот, распишитесь. Подписка о явке к следствию. И ступайте.

Дыменко ставил свою замысловатую подпись с облегчением. Явно он был рад возможности удрать из кабинета. Лишь бы сейчас, немедленно избавиться от неприятного.

— Всё, свободны, — сказал Шатохин, пряча подписанный бланк.

Дыменко двинулся к двери.

— Минутку, — окликнул Шатохин, замечая, как вздрогнул Дыменко. Он теперь боялся подвоха. — Магнитофон забыли.

Студент вернулся, встал перед столом, но руки за своей техникой не протягивал.

— Что? — поднял глаза Шатохин. — Кассета? Она мне не нужна. Это пока не допрос. Вот что еще учтите. В деле этом я разберусь и без вашей помощи. Но зря вы не рассказываете правду. В ваших интересах. Что ж, пока ступайте, думайте хорошенько. Дорогу к себе я вам не закрываю, Дыменко.

Шатохин выключил магнитофон, протянул его владельцу.

Он мало чем рисковал, отпуская Дыменко. Уповать в данной ситуации на помощь и поддержку родителей — глупо, парень чувства реальности не лишен. Кинется выяснять отношения с теми, кто передал книги для продажи? (Шатохин, как и участковый, склонялся к мысли, что непосредственным участником кражи Дыменко не был, скорее всего, даже не знал о ней.) Возможно, и побежит выяснять отношения. Однако что ему это даст? Получит наставления, как лучше изворачиваться, запутывать следы. Или, может, бросится разыскивать официантку Львову, договариваться с ней? Несерьезно. Все несерьезно. Дня, двух самое большое, достаточно, чтобы изучить круг знакомств Дыменко. И какую бы линию поведения он ни избрал, ступив за порог шатохинского кабинета, деваться ему в итоге будет некуда. Должен, все взвесив, вернуться.