Я останавливаюсь так резко, что хватка Блайт дёргает моё плечо. Она шипит упрёк, но я едва слышу. Всё, что я могу, — смотреть сквозь свечное сияние на мужчину — дракона — который, по-видимому, присвоил права скваттера внутри моего пульса.

Его взгляд сцепляется с моим, будто он отсчитывал удары сердца с тех пор, как я ушла. Мой пульс спотыкается. Вспышка жара, быстрая, как статическое электричество, пронзает мою грудину. Я не знаю почему. Я не знаю его, не по-настоящему. Не за пределами похищения, клятв кровью и той странной, пустой боли за рёбрами, когда он рядом. Но воздух кажется другим с ним в нём, густым от кедра, грозы и чего-то щемяще... знакомого.

Блайт отпускает меня, отходя в сторону с отрывистым выдохом. — Дейн, — говорит она, её голос резок от удивления и неодобрения. — Тебя не вызывали на этот раз.

Выражение лица Дейна не колеблется, его внимание не смещается с меня. Если что, оно, кажется, обостряется, будто он читает каждую микро-дрожь моего тела и переводит её на язык, который понимает только он. Его пальцы один раз сжимаются на бицепсах, крошечное движение, но моё тело почему-то отвечает без разрешения, желудок сжимается, дыхание становится поверхностным.

Я отрываю взгляд, сосредотачиваясь на светящихся рунах на полу.

— Мы не считаем твоё присутствие необходимым для этого финального раунда, — продолжает Блайт, жестикулируя вокруг пустой палаты. — И это неуместно. Это испытание требует больше уединения; здесь не будет даже матери или сестры Эсме.

— Я понимаю протокол, Надзирательница, — говорит Дейн, голос низкий, но я улавливаю стальную ноту. — Но я буду присутствовать как наблюдатель. У нас нет времени обсуждать это, так что предлагаю не спорить.

Губы Блайт сжимаются в твёрдую линию. Я вижу, как в её выражении борется спор, но правда его слов неоспорима. Наши часы показывают ноль. Она даёт резкий, неохотный кивок, движение отрывистое от неудовольствия.

— Ладно, — отрезает она. — Сиди, если должен. Но ничего не трогай, или я зарою тебя в этом камне сама.

Она переводит всё своё внимание обратно на меня, её лицо — маска мрачной цели. Затем её рука на моей шее сзади, твёрдая, но нежная, подталкивая меня вперёд. Она направляет меня к краю гробницы Мерлина — тёмный гранит, испещрённый прожилками, которые поблёскивают, будто дышат.

Она кажется темнее теперь, ненасытнее, резьба глубже, гранит излучает ощутимый холод, просачивающийся сквозь мою форму.

Я чувствую, как взгляд Дейна жжёт мою спину, пока Блайт объясняет: — У тебя не будет вступления или инструкций для этого финального испытания. Тебе просто нужно будет выжить в нём, не сломавшись.

Выжить. Мой желудок сжимается. Это всё, что она даёт мне. Она кладёт руки мне на плечи и направляет меня вниз, пока мои колени не встречают холодный, безжалостный пол. Я становлюсь на колени перед саркофагом.

— Закрой глаза, — приказывает Блайт сзади.

Я повинуюсь, погружая свой мир во тьму. Звуки палаты усиливаются — едва слышное капанье воды где-то в камне, шорох одеяний Блайт, ровная, тревожная тишина дракона, наблюдающего за мной. Я чувствую пальцы Блайт, прохладные и сухие, прижимающиеся к моим вискам.

— Твой ковен с тобой, — бормочет она, и её голос становится далёким, будто доносится с другой стороны длинного туннеля. — Предки наблюдают за тобой. Не подведи их.

Её большие пальцы давят сильнее. Странное, покалывающее онемение начинается в точках соприкосновения, холод, который не холод, распространяясь внутрь. Оно ползёт по костям черепа, вниз по позвоночнику, ледяная волна, растворяющая мысли, стирающая ощущения. Пол под моими коленями кажется превращающимся в песок. Воздух редеет, запах камня и магии растворяется в стерильном ничто. Моё тело чувствуется невероятно тяжёлым, затем невесомым: маятник, качающийся между мирами.

Затем я падаю.

Не вниз... но внутрь. Ощущение, будто меня выворачивают наизнанку, каждое воспоминание, каждая тайна, каждый шрам выставлены на невидимый, всезнающий свет. Нет земли, нет неба, только безмолвное, серое пространство, которое кажется, будто всё поставлено на паузу.

Это не конструкция, как другие. Здесь нет лесов, рушащихся городов или обсидиановых равнин.

Есть только я и единственный, возвышающийся книжный стеллаж, уходящий в серое ничто выше и ниже. Он сделан из тёмного, полированного дерева, и вместо книг он наполнен... моментами. Я вижу их сверкающими за тонкими стеклянными панелями: мой первый успешный кровяной сигил, дрожащий узор птицы, нарисованный из одной капли моей крови; рука матери, отводящая волосы с моего лица; Джакс, смеющийся так сильно, что фыркает супом... мой отец, учащий меня держать кинжал, когда мне было девять, его мозолистые руки поправляют мои маленькие пальцы на рукояти, его улыбка одновременно гордая и осторожная. Время, когда я сломала руку, упав с восточной стены академии. День, когда я получила свой первый свиток с заданием. Моя жизнь, отобранная и выставленная на показ.

Холод просачивается в серую пустоту, знакомый холод, напоминающий могильную землю и осуждение. Затем передо мной стоит Эстер, её призрачная форма здесь более осязаема, чем я когда-либо видел. Но её глаза устремлены на стеллаж, а не на меня.

— Разочаровывающе, — говорит она, её голос эхом разносится в не-пространстве. Она указывает на несколько стеклянных панелей. — Такой потенциал, но всё ещё нереализованный.

— Почему ты здесь? — выдыхаю я.

— Чтобы делать то, что я всегда делала, дитя: направлять тебя к выживанию. И твоему, и нашего народа. Теперь я здесь, чтобы помочь тебе пересечь эту финальную черту.

— Какую черту? — спрашиваю я, мой голос тонкий в гнетущей тишине. — Что это за место?

— Это горнило, — говорит Эстер, её взгляд скользит по сверкающим воспоминаниям. — Финальный фильтр. Ид призывается не одной силой. Он призывается жертвой. Готовностью сжечь те части себя, что слабы.

Её призрачная рука поднимается, указывая на воспоминание обо мне в шесть лет, плачущей над мёртвой птичкой, которую я пыталась исцелить. — Это, — говорит она, её голос спокоен. — Эмоция, которая не даёт ничего взамен. Дренаж, ответственность.

Стеклянная панель светится болезненным светом. Я чувствую тягу глубоко в животе, фантомную боль, будто этот кусочек меня натягивают.

— Чтобы пригласить силу, что ждёт, ты должна быть чистой целью, — продолжает она, её глаза холодны, как зимний камень. — Ты должна предложить Иду проводник, не запятнанный сожалением или любовью. Ты должна выбрать, что отсечь.

Моя кровь стынет. Это не испытание в бою, где я могу уворачиваться и парировать, или испытание на выносливость, где я просто переживу боль. Это как... духовная хирургия. Точное иссечение того, что делает меня слишком человечной. И моя мёртвая, безжалостная бабушка здесь, чтобы держать нож.

Мой взгляд фиксируется на воспоминании о птичке. Я помню бешеный стук её крошечного сердца о мою ладонь, прежде чем оно замерло. Первый раз, когда я поняла, что моя магия не может всё исправить. Что некоторые вещи просто заканчиваются.

У меня перехватывает горло. — Если мы сделаем это, я потеряю эти воспоминания навсегда?

Призрачные губы Эстер изгибаются в то, что должно быть мягкой улыбкой, но ничто никогда не выглядит по-настоящему мягким на матроне Салем. Может, это то, что делают с лицом десятилетия крови. Боги знают, я, вероятно, уже ношу версии её выражения.

— «Навсегда» редко бывает точным, когда дело касается разума, дитя, — отвечает она. — Воспоминания — упрямые штуки. Они прячутся под поверхностью, ожидая триггера, чтобы воскреснуть. — Её холодные пальцы зависают возле стекла. — Отстранённость была бы... достаточной. Достаточно долго, чтобы завершить то, что должно быть сделано.

Моё дыхание становится резким, скребущим по лёгким, которые могут быть выстланы льдом. Горькая правда оседает: я собираюсь вырезать части себя по приказу женщины, чья кровь течёт в моих жилах, но чьи намерения я научилась ставить под сомнение.