Второй чистогорчик стреляет наугад — синий снаряд проносится мимо уха Игнатия — прежде чем Чэд бросается вперёд. Его когти пробивают плоть, рёбра поддаются с глухим треском. Крик стража затихает в ужасном хрипе, когда Чэд сдавливает его дыхательное горло.

К тому времени, как его тело падает на землю, Игнатий уже завершает дело, с почти клинической точностью вонзая клыки ему в шею. Где вампир сдержан, точен, Чэд — ничто иное, как высвобожденное насилие. Разные стили, тот же результат: два тела остывают на лесной подстилке.

Гораций опускается со мной на сцену бойни. Кровь пропитывает лесную подстилку, тёмная и блестящая в скудном свете.

Затем из обломков первой машины появляется, пошатываясь, фигура, сжимая окровавленную руку. Это женщина со шрамом на губе, всё ещё живая. Она одним взглядом окидывает Чэда — вампиров, пирующих на её товарищах — и её лицо искажается маской ярости.

— Канцлеру Ротмиру это понравится! — рычит она. Затем я понимаю, что на ней надето какое-то сине-светящееся кольцо, и её пальцы складываются в сложный узор, которого я никогда раньше не видела, ни вживую, ни в книгах. Синяя энергия проскакивает между её пальцами, прежде чем воздух разрывается позади неё — неровный разрыв в реальности, открывающий лишь клубящуюся темноту — и она шагает назад в него. Её портал захлопывается беззвучно, оставляя нас смотреть на то место, где она исчезла.

Мой мозг застревает на портале. На кольце, пульсирующем синей энергией. Так магия чистогорцев не работает. Даже близко. Их заклинания жёсткие, построены на геометрической точности и часто вербальных компонентах. Стабильный портал для них требует якоря, как слияние лей-линий, или, на самый минимум, пятиминутного ритуала с чтением. Эта женщина разорвала дыру в пространстве жестом, будто рвала ткань. Это было грубо, инстинктивно... драконье. Мысль леденит: чистогорцы не просто используют драконью магию в своём оружии, они интегрируют её в самое своё колдовство. Сращивают.

Нехорошо.

Тихий стон сзади фургона вырывает меня из ужасного анализа. Дракон.

Чэд поворачивается, его красные глаза находят меня в полумраке. На мгновение демоническая ярость всё ещё там, грубая и пугающая. Затем она отступает, словно отлив, оставляя знакомую зелень, хотя она затуманена изнеможением и чем-то, похожим на самоотвращение. Он проводит рукой по взъерошенным волосам, его дыхание тяжёлое и прерывистое.

— Фургон, — бормочу я.

Он и вампиры направляются к помятому автомобилю, и я следую, мои ноги хрустят по битому стеклу и влажным листьям. Металлический привкус крови в воздухе настолько густ, что буквально обволакивает мой язык, пока я обхожу одно из тел чистогорца.

Задние двери фургона вмяты внутрь, механизм замка разбит во время стычки Чэда с ним. Чэд не утруждает себя попыткой открыть ручку. Он и Гораций берутся каждый за свою сторону, впиваются пальцами в покорёженный металл и тянут. Звук рвущейся стали — это высокий визг в внезапной тишине леса. Двери со скрипом открываются, обнажая тёмный салон.

Дракон сгрудилась в дальнем углу, явно пострадавшая от аварии. Она вряд ли намного старше меня, её лицо бледное, в форме сердца, обрамлённое каскадом светлых волос, слипшихся от грязи и крови. Её одежда — то, что от неё осталось — была из грубой бежевой ткани, предназначенной для боя, но теперь она изорвана в клочья и опалена пытками чистогорцев.

Метка на её плече привлекает моё внимание. В её бледную кожу вожжён бренд, замысловатый, вихревой гребень церемониальной рубцовой ткани. Это знак благородства. Герб Драконьего Дома. Я не настолько хорошо с ними знакома, чтобы определить, какой именно.

Серебряные цепи, испещрённые светящимися синими рунами, туго обвивают её запястья, лодыжки и шею, защитные чары чистогорцев пульсируют тошнотворным светом, который, кажется, высасывает сам воздух вокруг неё. Она смотрит на нас, её глаза поразительные, светящиеся, суженные от страха, но всё же хранящие в себе сердцевину вызывающего огня. Низкий, болезненный рык клокочет в её груди.

— Мы не можем оставить её здесь, — бормочу я. Человечность и мораль в сторону — а мы их, в общем-то, всегда оставляем в стороне — она слишком опасный инструмент, чтобы оставлять её в руках чистогорцев.

— Что ж, у нас не так много времени, — хрипит Гораций. — Подкрепление будет здесь с минуты на минуту.

Он прав.

— Значит, мы берём её, — говорю я. — В Даркбирч.

Дракон вздрагивает, когда я говорю, прижимаясь ещё глубже в угол. Её глаза метаются между нами, взвешивая одних захватчиков против других. Я её не виню.

Чэд делает шаг вперёд, двигаясь с удивительной нежностью. Он присаживается на корточки, держа руки открытыми и видными. — Мы вытащим тебя отсюда, — говорит он, его голос низкий и ровный. — Но ты должна позволить нам.

Она смотрит на него, её дыхание поверхностное и прерывистое. Долгий момент она не двигается. Затем, с медленной, мучительной обдуманностью, она делает один, почти незаметный кивок. Этого достаточно.

Игнатий залезает в фургон. Дракон шипит от боли, когда он наклоняется, чтобы поднять её, движение причиняет боль её травмам, но она не сопротивляется.

Я смотрю, как вампир поднимает её, её форма на удивление хрупкая в его руках. Она — существо огромной силы, существо огня и ярости, сведённое к этому — раненой, закованной девушке. Когда он выносит её на лунный свет, я вижу весь масштаб повреждений. Глубокая рана тянется вдоль её бедра, а руки испещрены синяками цвета запёкшейся крови. Но даже в таком состоянии в ней есть неоспоримая аура власти, царственная осанка, которую цепи и кровь не могут полностью погасить.

Возможно, это плохая идея — приносить ещё один горящий фитиль в нашу пороховую бочку. Дракониха-дворянка, пленница, в самом сердце логова тёмных, в ту самую ночь, когда её народ идёт сжечь нас дотла. Один только политический резонанс может быть взрывоопасным. Я не уверена, что подумал бы Дейн, но его сейчас нет рядом, чтобы посоветоваться, так что...

— Пошли, — говорю я, поворачиваясь спиной к бойне, прежде чем мы передумаем. — Пока ад официально не прибыл.

Игнатий взлетает с драконом — что оставляет Горация, Чэда и меня.

Гораций присаживается, опускаясь достаточно, чтобы я могла забраться на него. Я обхватываю руками его плечи, цепляясь за холодную, тревожно твёрдую фигуру вампира.

Затем Чэд подходит сзади ко мне. Он прижимается вплотную, его грудь прилегает к моей спине, пока его руки обвивают меня, чтобы закрепиться на Горации. Его руки хватаются за плечи вампира чуть выше моих, его дыхание касается моего уха.

Мой пульс взлетает. Я зажата между ними — неподвижная сила Горация передо мной, жар Чэда, запечатывающий меня сзади. Моя спина плотно прижата к груди Чэда, моя голова заправлена ему прямо под подбородок. Мне некуда деться, нет места, чтобы дышать, нет части меня, не зажатой одним монстром или другим.

Мы — сэндвич из тёмных существ, где я — очень смертная, очень перегруженная начинка.

Сердцебиение Чэда вколачивается в мой позвоночник, будто он пытается передать какое-то демоническое сообщение азбукой Морзе через мои позвонки. Он, чёрт возьми, как печка, что было бы здорово, если бы я не была зажата между ним и ледяным ларём Горация. Называй это температурным диссонансом.

Гораций взмывает в воздух с мощным толчком, вышибающим воздух из моих лёгких. Земля уходит вниз, и мы превращаемся в тёмную фигуру, рассекающую ночное небо, Игнатий с его драконьим грузом — парная тень рядом с нами. Я пытаюсь сосредоточиться на подсчёте верхушек деревьев, каталогизации облачных узоров — буквально на чём угодно, только не на бёдрах Чэда, зажатых вокруг моих, будто он оседлал особенно упрямую лошадь.

Затем мир на юге вспыхивает.

Всплеск оранжевого света расцветает на горизонте, беззвучный и ужасный. Мгновение спустя низкий, гортанный рокот прокатывается по небу, звук настолько глубокий и первобытный, что вибрирует в костях. Ещё один столп огня, на этот раз больше, пробивает дыру во тьме, освещая нижнюю сторону облаков мерцающим, адским сиянием.