Он немного откидывается назад, спокойный, уверенный, хотя его янтарные глаза не прерывают контакт.

«Ты знаешь фигуры на этой доске, Эсми. Но там, снаружи, ты не думаешь за себя. Ты двигаешься так, как тебя научил твой ковен... как они от тебя ожидают. Разве это не факт?»

По какой-то причине моё дыхание перехватывает, сердце учащённо бьётся. Может, потому что я вижу в этом правду. Может, потому что не хочу признавать это.

«Здесь всё на паузе, — продолжает он, его голос слегка понижается. — Испытание. Шум. Ничто не изменится, если ты возьмёшь минуту, чтобы перевести дыхание. Это всё, о чём я прошу. Один час. Чтобы остановиться. Чтобы подумать. Чтобы убедиться. И когда ты вернёшься... что бы ты ни делала, это точно будет потому, что ты сама решила это сделать».

Слова висят между нами в паре.

Час. На паузе... Чтобы выбрать?

Это смехотворно чуждое понятие — идея подлинного выбора. Я почти давлюсь ею. Идея особенно нелепа, исходящая из уст этого дракона, последнего существа на Земле, с которым я когда-либо ассоциировала свободу или согласие. Но в этот момент она почему-то не звучит фальшиво. Она звучит пустотно. Отдаётся эхом в пустом пространстве, где могли бы жить мои собственные выборы. Потому что он прав, в каком-то смысле. Каждая опция, которую мне когда-либо давали, была заряженным пистолетом, направленным куда-то между выживанием и повиновением.

Но так для всех тёмной крови. Мы делаем то, что должны, в мире, который предпочёл бы видеть нас исчезнувшими. То, что сходит за «выбор», — это всего лишь оттенок формы, в которой мы истекаем кровью, и даже это в основном решено за нас.

Всё же адреналин, который кричал во мне часами, кажется, наконец выгорает. Остаётся тяжесть... пустота. Рана на боку пульсирует в такт пульсу. Мои мышцы дрожат, изношенные до кости.

Я смотрю на него. По-настоящему смотрю. Тусклый свет ловит золото в его глазах. Его тёмные волосы прилипли к вискам, влажные от пара. И в тот момент я не совсем вижу короля или похитителя. Просто... что-то твёрдое посреди хаоса. Что-то, что я, вероятно, смогу возненавидеть позже. Но прямо сейчас это кажется... заземляющим.

«Почему?» Мой голос звучит тихо. Хрипло. Кажется, пар содрал защиту, оставив мои слова обнажёнными. «Почему тебе не всё равно, что я выберу? Ты с первого дня нашей встречи не делал ничего, кроме попыток подтолкнуть меня туда, куда ты хочешь».

Он не притворяется иначе. Его челюсть слегка напрягается, мышца играет под бронзовой кожей.

«Потому что подталкивание тебя не сработало, — говорит он. — Оно только заставляет тебя ещё глубже зарываться в позиции».

Наступает пауза, и воздух между нами кажется гуще. Вода рябит от его лёгкого движения, плещется о камень нежным ритмом.

«Я жил дольше тебя, Эсми, — тихо говорит он. — Я видел, как империи поднимаются из праха и обращаются в него. Я видел судьбы, выкованные в огне и разбитые одним упрямым сердцем...» Его голос опускается ниже, почти резонируя в пустоте пещеры. «Я видел, что происходит, когда ты берёшь что-то силой. Это никогда не длится. Не по-настоящему». Его глаза держат мои, твёрдо. Золото в них тускнеет, внезапно кажется почти усталым. Честным так, что это тревожит меня больше, чем гнев. «Я устал пытаться сломать твои стены. Я бы предпочёл, чтобы ты сама решила опустить их, если бы когда-нибудь захотела».

«А если я не захочу? — спрашиваю я. Мой голос должен быть резким, но он выходит изношенным. — Что, если я скажу тебе идти к чёрту и позволю этому испытанию покончить со мной? Что, если я предпочту быть призраком, чем тем, во что ты пытаешься меня превратить?»

Он не вздрагивает. Даже рябь не тревожит расплавленный янтарь его радужек.

«Я не пытаюсь превратить тебя во что-то. Ты слышала слова Елены. Тебе решать, обращать на них внимание или нет».

Тишина растягивается между нами, наполненная лишь шёпотом водопада, низвергающегося по скользкому от мха камню. Пар поднимается ленивыми клубами, венчая его широкие плечи. Он изложил у моих ног, по-видимому, свою правду. И ждёт, непоколебимый, как гора. Он не подталкивает, не приказывает. Он просто ждёт. Даёт мне то, чего не давал никто другой... пространство для решения?

Я смотрю на воду, её поверхность мерцает опаловым отливом, обещающим облегчение. Мои мышцы ноют от глубокой усталости, от которой горячий бассейн выглядит всё более и более неотразимым. Медленно мои дрожащие пальцы двигаются к пряжке моего мечевого пояса. Щелчок расстёгивающегося металла неестественно громко эхом раздаётся в гроте, отражаясь от стен, усыпанных кристаллами.

Я позволяю поясу соскользнуть с бёдер, вес моего клинка мягко падает на влажный камень с металлической окончательностью. Затем следуют кожаные ремни моей брони, каждая пряжка сдаётся с неохотным щелчком. Наручи на предплечьях — с выгравированным фамильным гербом Салемов — оставляют бледные отпечатки на коже, когда я снимаю их. Кажется, будто каждая часть представляет собой слой моей личности, откладываемый в сторону, оставляя меня всё более уязвимой. Я понимаю, что мои руки слегка дрожат, когда стягиваю через голову разорванную, заскорузлую от крови рубашку, ткань хрустит, отделяясь от полузаживших ран.

Я стою в тёплом, влажном воздухе, лишь в тонком хлопковом исподнем, прилипшем к коже. Каждая отметина на мне выставлена напоказ — карта моих провалов. Рана на боку всё ещё свежая, пятидюймовая полоса гневно-красного на бледной коже, её края стянуты и сочатся. Синяки в разных стадиях заживления темнеют на руках и рёбрах — фиолетово-чёрные, где они свежие, болезненно-желтовато-зелёные, где они исчезают. Я чувствую себя слишком обнажённой.

Дейн смотрит на меня через клубящуюся воду. Его глаза медленно скользят от моего лица к ранам, задерживаясь на каждой отметине с выражением, которое трудно прочесть. Его взгляд тяжёл, как расплавленное золото, но в нём нет осуждения. Просто... сосредоточенность.

Я делаю шаг к бассейну. Затем ещё один. Когда мои пальцы ног достигают края, жар, исходящий от воды, заставляет мои мышцы ныть в предвкушении. Я медленно опускаюсь внутрь, шипя, когда жар касается раны на боку — сначала резко, затем смягчаясь.

Вода обволакивает меня, густая и тёплая. Она вытягивает часть тяжести из моего тела. Моё дыхание замедляется без моего намерения. Я позволяю голове откинуться назад и закрываю глаза. На мгновение мне не нужно двигаться. Мне не нужно сражаться. Я просто... существую.

Когда я открываю глаза, он ближе, его силуэт прорезает поднимающийся пар. Я не слышала, как он двинулся — ни одна рябь его не выдала. Он останавливается на расстоянии вытянутой руки, достаточно близко, чтобы я могла чувствовать его присутствие в воде как течение тепла, возмущение в богатом минералами бассейне, не имеющее ничего общего с движением и всё — с неестественным жаром, который излучает его тело.

Его глаза ловят мои сквозь туман. «Позволь мне», — тихо говорит он.

«Что?» — шепчу я, горло сухое, несмотря на влажность, давящую на кожу.

«Помочь твоим ранам». Его пальцы сжимаются, текстура его ладоней — тихое напоминание о силе и опыте.

Я колеблюсь, затем киваю, один раз — самая маленькая капитуляция, с которой я могу жить, лёгкий наклон подбородка, едва тревожащий воду, омывающую мои ключицы.

Он пересекает бассейн со звуком, словно шёлк, протянутый сквозь кольцо. Жар, который он несёт, меняет температуру концентрическими кругами вокруг него; поверхность вздрагивает, пар опахивает мою кожу. Сначала он не касается меня. Его рука зависает прямо над разорванной плотью на боку, его ладонь — солнце, которое я и хочу, и не хочу.

«Тише», — бормочет он, и слово находит во мне место, всё ещё готовое к удару.

Я держусь очень неподвижно.

Что-то вспыхивает между нами — не пламя, всего лишь тонкая золотая нить, которая, кажется, гудит вдоль связи, ток, который он подпитывает так осторожно, что я почти пропускаю его. Вода становится теплее на градус. Боль обостряется, затем раскрывается, словно разжимающийся кулак. Он наклоняется ближе, его другая рука скользит под водой, чтобы упереться с внешней стороны моего бедра. Контакт твёрдый, безличный в своём намерении, интимный по факту. Моё дыхание всё равно прерывается.