— Да уж, — бормочет Бринн, кусая нижнюю губу. — Она не особо восприимчива к грандиозным романтическим жестам. Или, знаешь, к базовому человеческому взаимодействию.

Я смотрю, как Эсме исчезает в оружейной, возможно, по пути к самому жестокому из тренажеров для боя, для... чего бы там ни готовило второе испытание. Ее уже явно проинструктировали.

— Ты подходишь к этому как к социальной проблеме, — говорю я, сохраняя голос тихим. — Это тактическая проблема. Нам не нужно, чтобы она была восприимчива. Нам нужно, чтобы она стала зависимой.

Бринн поворачивается ко мне, нахмурив брови. — Зависимой от Дейна? Удачи в этом. Она скорее сама себя —

— Не от него, — уточняю я, план обретая в моем сознании холодную, четкую логику. — От их объединенной силы. Связь между ними должна быть оружием, которое она отказывается полностью оттачивать. — Я встречаю ее взгляд, позволяя тяжести идеи осесть. — Потому что она думает, что сможет спасти ковен без нее, что она не нуждается в ней по-настоящему. Нам нужно создать ситуацию, в которой это оружие будет единственной вещью, способной защитить то, что она ценит больше собственной гордыни.

Ее глаза расширяются, когда она понимает подтекст. — Семья, — выдыхает она.

— Контролируемый кризис, — говорю я. — Угроза, слишком серьезная, чтобы справиться в одиночку, но не настолько большая, чтобы ее нельзя было сдержать. Целью будешь ты. Дейн будет единственной доступной помощью. Ей придется работать с ним — использовать связь, доверять ей — или рискнуть увидеть, как ты падаешь.

Глаза Бринн расширяются. — И, возможно, это спровоцирует смену настроения... или смену сердца? Или что-то лучше, чем сейчас, по крайней мере. И святые угодники, это же дьявольски. — Она бьет меня по руке, достаточно сильно, чтобы я это почувствовал. — Заставить ее спасти меня, чтобы спасти себя? Это манипуляция чувствами нового уровня. Материал для курса «Психология Даркбирча 505». А я-то думала, ты просто симпатичная картинка с модным мечом.

— Мой меч тоже довольно модный, — бормочу я, странное тепло распространяется от точки удара на руке. — И эффективный. Полезное сочетание. — Я потираю место, куда она ударила, не потому что больно, а чтобы закрепить ощущение. Давно кто-то касался меня без намерения причинить вред.

Ее щеки покрываются легким, удовлетворительным румянцем. — Поверю тебе на слово, — говорит она, поправляя очки на носу.

— Меч, — уточняю я, призрак усмешки касается моих губ, — это продолжение своего владельца. Его эффективность — вопрос личной гордости.

Ее румянец углубляется. — Верно. Что ж. Гордость не спасет мою сестру, Валгрейв, так что давай сосредоточимся.

— Сосредоточимся, — эхом отзываюсь я, мой голос плоский. — Верно. — Мой разум уже работает, перебирая планировки, графики патрулей, магические сигнатуры. — Нижние архивы. Ты идешь туда сейчас на самостоятельное дежурство... перенастраиваешь защитные поля на артефактах времен до Великой Чистки. Там уединенно. Фоновая духовная энергия скроет мое вмешательство.

— Вмешательство? — Ее глаза сужаются за очками, искра настороженности смешивается с азартом заговора.

— Контролируемое нарушение, — объясняю я. — Для начала... есть Плачущая Подвеска с тем агрессивным призраком. Я создам мгновенный изъян в ее защитном поле. Он проявится. Его целью станешь ты. Сигнал тревоги зарегистрируется как духовное вторжение второго уровня — достаточно, чтобы немедленно привлечь внимание Эсме.

Она сглатывает, уязвимость плана наконец доходит до нее. Она не добровольный полевой агент. Это не ее язык. — И ты будешь там? Чтобы убедиться, что все, что мы делаем, останется... незначительным?

Я пожимаю плечами. — Да, я буду там.

Она толкает меня в плечо.

— Я не позволю ему причинить тебе вред, — говорю я, мой голос тверже, слова — клятва, которую я не намеревался произносить вслух. — Я буду... твоей тенью.

Она на мгновение изучает мое лицо. Ее взгляд не обвинительный, как у Корвина, и не испуганный, как у других студентов. Он... аналитический. Будто она пытается решить особенно сложное уравнение. Мое собственное отражение, вероятно, — мрачная, изрезанная шрамами маска, но она, кажется, смотрит сквозь нее, на... меня. Под ней.

На мгновение расчет в ее взгляде дрогнет. Серые, как буря, глаза смягчаются по краям, открывая что-то под поверхностью, чего я не могу назвать. Наши взгляды сцепляются в узком пространстве между нами, и я понимаю, что затаил дыхание. Часть меня ждет, что она разрубит это странное напряжение, восстановит стену между нынешним пленителем и сообщником.

— Знаешь, — говорит она тихо, почти теряясь в холоде двора, — я могла бы просто приказать тебе оберегать меня. Скомандовать не дать ничего случиться.

— Могла бы, — соглашаюсь я, мой голос грубее, чем хотелось. — Это было бы... логичной предосторожностью.

Она не отводит взгляда. Ее взгляд устойчив, изучающ. — Но я не буду, — говорит она, и тихая окончательность этого бьет меня сильнее всех ее прежних оскорблений.

Ее рука медленно, нерешительно поднимается. Ее пальцы касаются воротника моей формы, разглаживая складку, которой нет. Прикосновение легкое как перышко, едва ощутимое, но оно посылает толчок по моей системе, низковольтный шок, от которого демон в моей крови замирает... затем цепляется, улавливая смысл, читая намерение, готовясь к чему-то, что он узнает слишком легко.

Такое прикосновение — территориальное. Это тот вид небрежного, собственнического жеста, который делают для того, о ком... заботятся. Кто им принадлежит. Это означает право владения.

Означает мой.

Я знаю, что это демонический инстинкт все искажает, но мое тело — и демон — плевать хотели. Он пробуждается с голодом, не имеющим ничего общего с насилием.

Ее запах наполняет мои легкие: слабые следы чернил и что-то, уникально ее, от чего у меня пересыхает во рту. Пульс колотится в горле. Такое прикосновение — территориальное. Собственническое. Означает мой, — эхом повторяет мой демон.

Моя рука сжимается в кулак у бедра, ногти впиваются в ладонь. Мышцы бедер напрягаются, готовые либо отступить, либо сократить дистанцию между нами. Одна часть меня кричит отступить, разорвать контакт, прежде чем инстинкт заставит меня солгать. Другая часть — старшая, темнее, честнее — хочет наклониться, хочет обнажить горло и позволить ей продолжать касаться меня. Почувствовать, как ее пальцы скользят ниже, ощутить вкус соли на ее коже, прижать ее к ближайшей стене и узнать, издает ли она тот же тихий звук, когда я коснусь ее в ответ.

Конфликт разрывает меня, как лезвие между ребер: изысканный, неизбежный, всепоглощающий.

Она опускает руку, ее щеки слегка розовеют, будто она только что осознала, что сделала. Но нет. Она не осознала. Она не имеет ни малейшего понятия, что только что натворила. Боги, Бринн.

— Просто... будь моей тенью, Чад, — говорит она, ее голос теперь тише. — Не дай мне быть съеденной призраком-подвеской.

— Не дам, — каким-то образом выдавливаю я. Слова звучат как обещание, вырванное из самых глубин.

Она дарит мне маленькую, кривую улыбку, которая делает опасные вещи с моей решимостью. — Хорошо. А теперь пойдем перенастраивать защиты, пока я не струсила. — Она поворачивается и направляется к архивам, ее шаги быстрые и решительные.

Я следую за ней, вставая позади, фантомный жар ее прикосновения все еще горит на моей ключице. Тень. Щит. Кем бы она, черт возьми, ни хотела, чтобы я был.

22

ЭСМЕ

Тренировочные площадки — мое убежище. Знакомый запах утоптанной земли, пота и стали успокаивает меня. Я выполняю последовательность ката, мои мышцы горят, каждое движение оставляет фантомные шлейфы, видимые только мне — новое явление после первого испытания. К которому я все еще привыкаю.

Духи ковена парят на краю моего зрения, их шепот касается моего сознания, как паутина. Я пробиваюсь сквозь отвлечение, мой разум находит холодную, острую сосредоточенность в повторении, несмотря на постоянное осознание, что за мной наблюдают духи, с которыми я раньше никогда напрямую не общалась.