Ведущий чистокровный поднимает руку, его губы формируют первый слог смертельного проклятия.

Эстер улыбается. Кровавая, торжествующая, ужасная улыбка. И я чувствую, как она отпускает.

Мир implодирует. Магия, которую я начертала на земле, вспыхивает не светом или огнём, а глубоким и абсолютным отрицанием. Волна развоплощения несётся от меня. Я чувствую, как останавливается моё собственное сердце, как спадаются лёгкие, как самые кости превращаются в пыль.

Но я также чувствую их шок, их ужас, когда заклинание захватывает их. Я чувствую, как их яркий свет гаснет, словно свеча в вакууме. Я чувствую, как их жизненная сила распутывается, вырванная из них и поглощённая пустотой, которую я создала. Я переживаю пять смертей одновременно, поверх своей собственной. Это симфония концов, последний, совершенный аккорд взаимного уничтожения.

И затем… тишина. Ничто. Испытание окончено.

Но нет.

Тьма не длится вечно. Тёплый, золотистый свет начинает расцветать на краях моего восприятия. Это не резкий, стерильный свет чистокровных. Он другой. Он кажется… знакомым. Как жар горна, ядро солнца. Это… кровь дракона? Сущность Дейна… упрямый, живой огонь, который отказывается угаснуть, и он обвивает то, что осталось от меня.

Я больше не в теле. Я… точка зрения. Точка осознания, парящая над побоищем. Я смотрю вниз и вижу серый, иссохший остов, который был телом Эстер, окружённый такими же иссохшими останками её убийц. Я стала духом.

Так не должно работать в «Вызове Могилы». Ты переживаешь смерть, учишься у неё и возвращаешься. Ты не становишься призраком.

Или я каким-то образом всё ещё привязана к Эстер, к памяти её духа?

Золотистый свет пульсирует, и мои чувства расширяются способом, одновременно пугающим и возвышенным. Я вижу поле боя в мире живых — деревья, тела, кровь. Но я также вижу духовный мир, наложенный поверх, мерцающий, эфирный ландшафт. От павших темнокровных поднимаются бледно-серые формы их душ, растерянные и непривязанные, дрейфующие, как дым в неподвижной комнате. Многие кричат, их рты раскрыты в безмолвном ужасе, когда они понимают, что произошло.

Затем я вижу их. Далеко, на другом конце поля боя, кружатся высоко над самой гущей бойни существа, которые не… духи. Они чернее ночи, клочья дыма, которые извиваются и корчатся с осязаемым голодом. Они стонут и шипят, звук, который я чувствую в своей новой, нефизической форме как странную, глубинную вибрацию души. Они питаются болью, агонией умирающих, отчаянием новоявленных мёртвых.

Иды.

Они поворачиваются, их коллективный не-взгляд, кажется, фиксируется на мне, словно они чувствуют меня. Словно чувствуют мою силу.

И когда они поворачиваются, что-то внутри меня сдвигается. Новое ощущение разрывает меня. Это не боль, но глубокая, пустая ноющая. Голод, который не чувствуется моим собственным. Потребность настолько абсолютная, что затмевает мысль, затмевает память. Мир призраков и бледного света гаснет, и я падаю в черноту, которая обещает наполнить меня.

Я вырываюсь обратно в своё тело с криком, раздирающим горло. Чёрный голод исчезает, сменяясь жёстким, холодным шоком каменного пола под щекой. Мои лёгкие горят, жадно хватая воздух, который не пахнет смертью. Покои вновь обретают фокус — алтарь, тени, перекошенное ужасом лицо моей сестры.

«Эсми!» — голос Бринн пронзителен от паники.

На меня кладут руки. Одна пара — прохладные, знакомые пальцы Бринн, впивающиеся мне в плечо. Другая — это печь, рука Дейна, опаляющая мою спину, удерживающий вес чистой силы, который одновременно успокаивает и душит меня. Он поднимает меня на колени с невероятной силой, его другая рука обхватывает мою талию, удерживая меня в вертикальном положении, пока моё тело неконтролируемо дрожит.

«Она сделала это», — слышу я голос надзирательницы Блайт, её голос лишён облегчения, наполнен лишь мрачным, клиническим удовлетворением. Она входит в моё колеблющееся поле зрения, её лицо — нечитаемая маска. В её руке маленький серебряный ножик поблёскивает в фиолетовом свете, всё ещё пульсирующем от ритуальной чаши.

«Подождите, — выдавливает Бринн. — Ей нужна минута. Ей нужно…»

Блайт уже держит мою левую руку, её хватка — как тиски. «Её кровь нужна после каждого испытания». Серебряное лезвие вспыхивает. Острая, режущая боль рассекает мою ладонь, и моя собственная кровь, тёмная и горячая, сочится. Следующее, что я знаю, Блайт прижимает мою ладонь к древнему, покрытому рунами камню.

В момент, когда моя кровь касается его, низкий, скрежещущий стон начинает расти глубоко в земле, звук, который я чувствую в зубах, в костях. Вся комната, кажется, дёргается, яростный толчок, который сбивает Бринн с ног. Пыль и мелкие камни сыплются со сводчатого потолка. Надгробие под моей рукой начинает светиться странным, белым светом — совершенно отличным от фиолетового света ритуала.

Мир сжимается до точки, тьма подкрадывается со всех сторон. Пульсирующая боль в руке, яростная тряска земли, даже дикий рёв Дейна — всё отступает в далёкие эхо. Остаётся лишь одно зрелище: моя кровь, просачивающаяся в древний камень, преображающаяся на моих глазах от багрянца к чему-то потустороннему — прожилки полуночной тени, переплетающиеся с нитями жидкого солнечного света.

Затем я сдаюсь пустоте.

19

ДЕЙН

Я подхватываю её, прежде чем она ударится о камень, её тело почти безжизненно у меня на руках, расслабленное и неподвижное. Её голова беспомощно падает на моё плечо, её запах наполняет мои чувства. Мир сужается до ощущения её, абсолютной тишины, где должна быть её яростная, дерзкая энергия.

«Отдайте её мне», — командует надзирательница Блайт, делая шаг вперёд.

«Нет». Слово — низкий рёв, обещание насилия, останавливающее старую ведьму на месте. Я игнорирую искажённое ужасом лицо Бринн, то, как её руки беспомощно трепещут по бокам. Я корректирую хватку, прижимая Эсми к груди, и отворачиваюсь от тошнотворного свечения алтаря. «Она будет отдыхать в своей постели, окружённая собственным запахом, собственными вещами. Там, где её дух узнает свою территорию и восстановится. Пошлите своих сиделок туда».

Драконы понимают важность собственного логова во время исцеления лучше, чем их род когда-либо поймёт.

Я выношу её из этого проклятого покоя, мой шаг размерен и неостановим. Темнокровные прижимаются к стенам коридора, когда я прохожу, их глаза широки. Они видят дракона, несущего их чемпионку, и не понимают, что это значит. Пусть гадают. Пусть боятся.

Её комната в башне холодна, воздух разрежен и резок. Я укладываю её на кровать, натягивая грубое шерстяное одеяло, и устраиваюсь на соседнем жёстком деревянном стуле. Моё тело по-прежнему гудит от едва сдерживаемого насилия. Желание вернуться в ту комнату и испепелить Блайт на месте — живое существо, свернувшееся в моей груди. Но я заставляю себя оставаться неподвижным, наблюдать за мелким, неглубоким подъёмом и падением груди Эсми под одеялом.

У меня есть план, но он не мгновенный. Я должен дождаться подходящего момента. Как бы невыносимо это ожидание ни было.

Её лицо, обычно так тщательно контролируемое, беззащитно в бессознательном состоянии. Строгая линия челюсти смягчается. Её губы слегка приоткрываются с каждым вздохом. Прядь чёрных волос упала на щёку.

Мои пальцы дёргаются от импульса отвести её в сторону, почувствовать шёлк её волос и тепло её кожи. Заявить права на этот малый, простой кусочек близости.

Дверь скрипит, открываясь. Две темнокровные в строгих белых робах целителей входят, их лица мрачны. Они двигаются с тихой эффективностью, их глаза скользят от неподвижной формы Эсми ко мне, немой, настороженный вопрос в их взглядах. Я не сдвигаюсь со стула. Я наблюдаю, как они проверяют её пульс, бормочат заклинания, кладут припарки из толчёных трав ей на лоб и запястья. Они работают вокруг меня, словно я гора, неподвижная часть пейзажа. Кем я и являюсь.