Громов подошёл к Дине. Сначала на два шага. Метка не изменилась. Потом ещё. На расстоянии метра она потемнела. Дина сжала зубы, но не отдёрнула руку. Барсик зашипел под столом. Я напряглась.

- Больно? - спросила я.

- Неприятно, - сказала Дина.

- Это не ответ.

- Тогда да, но не так, чтобы орать.

- Уточняйте всегда именно так, - сказал Савельев, появляясь в дверях. - У меня скоро будет словарь ваших идиотских градаций боли.

Громов остановился.

- Дальше? - спросил он у Дины.

Она посмотрела на него снизу вверх. В этом взгляде было много всего: страх, злость, недоверие, попытка пошутить и упрямство человека, который не хочет, чтобы его снова использовали, но ещё сильнее не хочет остаться бесполезной жертвой.

- Один шаг, - сказала она. - Не больше.

Он сделал один шаг.

Метка вспыхнула чёрно-серым.

Дина вскрикнула.

Я уже почти вскочила, но она резко подняла здоровую руку:

- Не трогать!

Громов застыл. Не отошёл без её слова. Но застыл, как хищник у края невидимого круга.

На экране Луки линия метки рванулась к старому пустому пятну за городом. Потом вдруг распалась на несколько координат. Одна за другой они вспыхнули и погасли, словно сеть проверяла, какой узел ещё жив. Потом из считывателя пошёл звук. Сначала треск. Потом низкий мужской голос.

Не Полянская.

Не Виктор.

Мертин.

- Роман Владимирович, - произнёс он почти ласково. - Как трогательно. Вы всё ещё идёте туда, где плачут дети.

Громов изменился сразу. Не внешне. Но зверь под кожей поднял голову. Связь ударила жаром. Я встала.

- Роман.

Он не ответил, но остался на месте.

Голос продолжал:

- Елизавета Андреевна, если вы слышите это, значит, маленькая Дина оказалась полезнее, чем выглядела. Не сердитесь на неё. Носители редко понимают, что несут.

Дина побледнела от ярости.

- Ах ты ж…

- Не отвечай, - сказала я быстро.

Она замолчала. С трудом. Я гордилась.

Считыватель трещал, будто голос шёл не из записи, а через старую сеть, пробиваясь сквозь слои заглушек. Лука быстро работал с экраном, пытаясь поймать координаты. Павел прижал ладонь к золотому ключу, но не активировал его полностью.

- У меня есть предложение, - сказал Мертин. - Не сделка даже. Сделки предполагают равенство сторон, а у нас с этим всегда было сложно. Скорее милосердный выбор. Вы отдаёте золотой ключ и фрагменты доказательств. Я гарантирую безопасность матери Елизаветы Светловой.

В комнате стало очень тихо.

Нет.

Не тихо.

Пусто.

Слово «мать» ударило по мне так, что мир на секунду потерял края. Мама. Не отец-остаток, не прошлое, не архив, не память, не реестр. Мама живая. Где-то в безопасном месте, которое Инесса организовала через свои каналы. Мама, которая уже один раз боялась, молчала, знала часть правды и всё равно осталась моей мамой. Мама, которой я сказала уехать. Мама, которую, как мне казалось, мы вывели из-под удара. И вот Мертин произносит её как карту на столе, спокойно, почти любезно.

Громов сделал шаг назад от Дины.

Метку отпустило. Дина согнулась, хватая воздух, но я не могла сразу подойти. Не потому что не хотела. Потому что внутри всё схватилось вокруг одного: мама.

- Где она? - спросила я.

Громов резко повернул голову.

- Не отвечай.

- Я не ему, - сказала я. - Где она? - уже Орлову.

Орлов сразу поднял связь.

- Проверяю.

Мертин мягко рассмеялся.

- Как быстро вы учитесь не говорить со мной напрямую. Андрей бы гордился. Или испугался. С ним всегда было трудно угадать.

- Заткнись, - сказал Громов.

- Вот Роман - другое дело. С ним всегда просто. Боль, вина, удар. Боль, вина, удар. Иногда рядом появляется женщина с громким голосом, и схема временно усложняется, но основа та же.

- Вы очень любите схемы, - сказала я.

Громов бросил на меня предупреждающий взгляд, но было поздно. Я не собиралась молчать полностью. Молчание - не всегда защита. Иногда защита - говорить так, чтобы не открыть дверь.

- Елизавета, - произнёс Мертин. - Вы уничтожили реестр. Это было красиво. Глупо, но красиво. Вы отказались от власти, которой не понимали. Теперь у вас есть шанс отказаться от доказательств, которые тоже не удержите. Бюро сожрёт их. Стаи начнут войну. Тихие семьи расколются. Ваша мать погибнет в одном из этих побочных процессов. Отдайте ключ. Я уберу Полянскую от вашей семьи, уведу Виктора, оставлю Громова с его новой стаей и даже позволю вам сохранить вашу маленькую, трогательную неопределённость. Хотите любить его без реестра? Любите. Мне больше не нужен список, чтобы знать, как люди выбирают слабые места.

Мой браслет стал горячим.

Громов рядом дышал слишком тихо.

Дина подняла голову, бледная, злая, с мокрыми глазами.

- Лиз, - сказала она хрипло. - Не ведись.

Я посмотрела на неё. На её руку, где метка снова стала серой, но теперь на ней проступила новая тонкая линия, направленная к карте. На Громова, который стоял так, будто каждое слово Мертина было серебряной иглой, но он не двигался. На Павла, побелевшего, но держащего ключ. На Орлова, который говорил по связи с кем-то из людей Инессы. На Марту, чьё лицо стало каменным. На Савельева, который уже подошёл к Дине, но не мешал разговору.

- Я не отдам ключ, - сказала я.

- Даже ради матери?

Вот он. Крючок. Правда - лучший крючок. Мертин не врал полностью. Возможно, мама действительно была под угрозой. Возможно, он мог достать её. Возможно, уже достал. Возможно, каждое моё «нет» приближало чужую руку к её двери. И всё же я уже знала: если отдать ключ, никто не станет в безопасности. Просто Мертин получит обратно возможность переписывать доказательства, прятать детей, дергать Полянскую, держать Виктора или уничтожить его, если тот больше не нужен. Без ключа мы останемся с голыми руками и страхом. А страх, как показывала практика, делал из людей Маргариту Павловну.

- Не отдам, - повторила я. Голос дрожал, но был мой. - Но это не значит, что я не спасу мать.

- У вас мало инструментов.

- Зато есть степлер.

Павел издал странный звук. Дина тоже. Громов медленно повернул голову ко мне, и в его взгляде на секунду мелькнуло такое живое, почти безумное восхищение, что мне пришлось сразу смотреть обратно на считыватель, иначе я могла забыть, что мы разговариваем с архивным чудовищем.

Мертин молчал.

Потом сказал:

- Вы всё-таки дочь Андрея.

- Да, - сказала я. - И не только.

- Посмотрим.

Связь оборвалась.

На экране Луки в тот же момент вспыхнула координата.

Не одна из прежних. Новая. Чёткая. За городом, у старой лесополосы. Подписей не было, но карта сама подтянула архивный слой, который Лука до этого не мог открыть. Серое пятно развернулось в контур объекта: несколько корпусов, подземный блок, старая подъездная дорога, закрытая зона. Павел побледнел ещё сильнее.

- Это медцентр, - сказал он.

- Какой? - спросила я, хотя уже знала.

Лука увеличил схему.

- Старый реабилитационный комплекс без вывески. Официально закрыт двенадцать лет назад после пожара. Неофициально… - он замолчал.

- Говори, - сказал Громов.

- Неофициально это мог быть один из медцентров, где держали детей-оборотней после лабораторных процедур. Не основная лаборатория. Промежуточный блок. Там могли стабилизировать тех, кого потом отдавали в тихие семьи.

Марта села.

Просто села на ближайший стул, и от этого стало страшнее, чем если бы она закричала.

- Я знаю это место, - сказала она.

Громов повернулся к ней.

- Откуда?

- После ареста Кирилла… - она осеклась. - После смерти Кирилла и до твоего ареста туда дважды возили младших из нашей линии. Сказали, что для проверки после контакта с чужим контуром. Я тогда спорила. Мне показали приказ Бюро и подпись Полянской.

Громов не двигался.

Но дом зарычал.

Не фигурально. Не тихим гулом, к которому я уже начинала привыкать. В стенах прошла низкая волна, такая глубокая, что в чашках дрогнул чай, а стекло в окнах едва заметно зазвенело. Барсик вспрыгнул на спинку дивана и распушил хвост. Дина вздрогнула. Павел схватил ключ. Орлов замер с коммуникатором у уха.