- То есть, - медленно сказала Дина, - если я соглашусь, моя мерзкая метка станет не крючком, а уликой?

Павел кивнул.

- Да.

Дина посмотрела на меня. Потом на Громова. Потом на Марту.

- Мне нравится больше, чем быть заготовкой.

- Это опасно, - сказал Лука. - Если мы подадим особое мнение, Полянская поймёт, что канал вскрыт.

- Она и так знает, - сказал Громов.

- Но тогда Виктор получит повод объявить нас вмешивающимися в дела опеки, - добавил Орлов.

- Пусть оформит, - сказала я.

Павел поднял взгляд.

Я пожала плечами.

- Особое мнение, да? Мне нравится. Они всю жизнь оформляли людей в клетки, семьи, архивы и ложные пары. Давайте оформим им запрет трогать тех, кого они украли.

Павел выпрямился.

- Тогда нужно действовать быстро.

И дом снова стал штабом.

Только теперь напряжение было другим. Не паника, не бегство, не таймер семнадцати минут. Это было ощущение, что мы впервые не просто отбиваемся от чужого хода, а делаем свой. Маленький, странный, юридический, магический, стайный, человеческий. Особое мнение против тех, кто привык считать своё мнение единственным.

Павел печатал с такой скоростью, будто его пальцы наконец нашли смысл существования. Лука держал метку Дины в безопасном режиме, не давая ей снова активироваться. Орлов связывался с Инессой. Марта диктовала старые формулы опекунской защиты, которые, как выяснилось, ещё помнила наизусть. Громов стоял за моей спиной и молчал. На этот раз его молчание не мешало. Оно было как тёплая стена за спиной. Не клетка. Не поводок. Просто кто-то, кто стоит рядом, потому что я позволила.

Дина сидела рядом, бледная, но упрямая.

- Лиз, - сказала она тихо, пока остальные спорили над формулировкой.

- Что?

- Если я начну вспоминать что-нибудь… ну, если эта дрянь во мне не просто метка…

- Мы будем рядом.

- Все так говорят перед тем, как становится хуже.

- У нас становится хуже даже без красивых фраз.

Она коротко рассмеялась. Потом посмотрела на Громова.

- А он?

- Что он?

- Он тоже будет рядом?

Громов ответил сам:

- Да.

Дина изучала его пару секунд.

- Не как страшный альфа, который всех спасает?

- Как тот, кого попросили.

Она перевела взгляд на меня.

- Ты его дрессируешь?

Я поперхнулась воздухом.

Громов спокойно сказал:

- Она учит.

- Ого, - сказала Дина. - Всё серьёзнее, чем я думала.

- Дина.

- Молчу. Но потом поговорим.

- Если выживем.

- Обязательно выживем. Мне теперь нужно расспросить тебя про всё вот это, - она неопределённо повела пальцем между мной и Громовым, - в деталях.

- Нечего рассказывать.

- Да-да. Именно поэтому опасный альфа отвечает моей подруге тоном «я стою рядом, потому что она позволила». Совершенно нечего.

Я хотела возразить, но Павел спас меня, подняв золотой ключ.

- Готово.

На экране перед ним светился документ, который, будь он обычной бумагой, выглядел бы смешно против Полянской, Мертина, Виктора и старых опекунских преступлений. Но это была не обычная бумага. В ней были ключ Андрея, статус свидетеля крови, заявление Громова как главы повреждённой линии, метка Дины, показания Маргариты Черновой, данные по Полянской и старые формулы Марты. Это было особое мнение против архива. Против опеки как кражи. Против «тихих семей», которым не дали права знать и не дали права не знать.

- Читайте, - сказал Громов.

Павел начал:

- «Особое мнение по делу о передаче несовершеннолетних лиц изменённой биологической природы и лиц с потенциальным свидетельским статусом в закрытые семейные контуры. На основании вновь открытых обстоятельств, включая незаконную маршрутизацию Светловой Е.А., подтверждённое участие Черновой М.П. и Виктора С., наличие активной метки предварительной парной маркировки на Дине…»

- Фамилию Дины не надо вслух, - сказала я.

- Не буду. «…а также данные о деятельности Полянской М., требуем немедленно приостановить любые контурные, медицинские, архивные и опекунские действия в отношении лиц, переданных по закрытым актам, до установления их добровольного статуса и обеспечения защиты от отката памяти, крови и зверя».

- Красиво, - сказала Марта.

- Человечески? - спросил Павел с надеждой.

- По-человечески было бы «руки прочь от детей», - ответила она. - Но для Бюро сойдёт.

Павел кивнул, будто получил высокую награду.

- Нужно заверить.

Мы снова собрались вокруг ключа. На этот раз Дина положила рядом руку с меткой. Она дрожала. Я накрыла её пальцы своими. Громов положил ладонь на стол рядом со мной. Марта - напротив. Павел - у ключа. Орлов - с планшетом связи. Лука держал считыватель.

- Я, Дина, - сказала она и запнулась.

Я сжала её руку.

- Просто Дина, - прошептала я.

Она вдохнула.

- Я, Дина, не давала согласия на маркировку, подбор пары, передачу канала или использование моей крови, памяти и вообще чего бы то ни было. Я требую считать эту метку не моей принадлежностью, а доказательством преступления.

Метка вспыхнула серым.

Дина зашипела от боли, но не убрала руку.

Громов тихо сказал:

- Держись.

- Стараюсь не ради вас, - ответила она сквозь зубы.

- Знаю.

Павел приложил золотой ключ к экрану.

- Я, Павел Игоревич Самойлов, подаю особое мнение и требую временного запрета на любые действия по закрытым актам передачи до пересмотра их законности.

Марта положила ладонь на стол.

- Я, Марта из дома Громова, подтверждаю: дети, переданные без права выбора, не принадлежат тем, кто их спрятал.

Громов сказал низко:

- Я, Роман Громов, признаю защиту дома над теми, кого украли через стаи, Бюро и ложную опеку.

Я почувствовала, что теперь моя очередь.

- Я, Елизавета Светлова, свидетель крови, подтверждаю: ни одна связь, память, кровь или зверь не могут быть использованы как основание для сбора людей без их воли. Требую остановить Полянскую.

Золотой ключ вспыхнул.

Не мягко.

Резко.

Дом ответил гулом. Браслет на моей руке стал горячим, но не больно. Метка Дины потемнела, затем на её поверхности появилась тонкая трещина. Она вскрикнула, но в этот же момент серый свет сорвался с её запястья и ушёл в ключ, как дым в вытяжку.

Павел ударил по клавише отправки.

Документ исчез в закрытом канале.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом экран вспыхнул синим и золотым.

ОСОБОЕ МНЕНИЕ ПРИНЯТО К ВРЕМЕННОМУ РАССМОТРЕНИЮ. КОНТУРНЫЕ ДЕЙСТВИЯ ПО АКТАМ ПОЛЯНСКОЙ М. ПРИОСТАНОВЛЕНЫ НА 24 ЧАСА.

Дина медленно выдохнула и посмотрела на своё запястье. Метка осталась, но стала бледнее. Не исчезла. Но ослабла.

- Двадцать четыре часа, - сказал Орлов.

- Мало, - сказал Лука.

- Много, если вчера у нас было семнадцать минут, - сказала я.

Павел вдруг сел так, будто ноги перестали держать.

- Получилось.

- Юридический шаман, - сказала Дина.

Он даже не стал спорить. Просто закрыл глаза.

Именно в этот момент экран связи сам включился.

На нём появилась Инесса Марковна. Лицо у неё было напряжённое, но в глазах впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

- Ваше особое мнение подняло старый опекунский блок, - сказала она. - Виктор в бешенстве. Старший круг требует объяснений. Полянская вышла на связь.

Гостиная замерла.

- С вами? - спросил Орлов.

- Нет, - ответила Инесса.

Её взгляд сместился на меня.

- С ней.

Мой браслет вспыхнул белым.

На столе рядом с золотым ключом проявилась тонкая серебряная линия, как царапина. Потом воздух над ним дрогнул, и прозвучал женский голос. Тот самый - мягкий, спокойный, ласковый, от которого хотелось немедленно закрыть все двери в доме и спрятать детей, даже если детей рядом не было.

- Елизавета Андреевна, - сказала Полянская. - Вы очень похожи на отца. Он тоже путал спасение с правом вмешиваться.