- С Мертиным, - сказала я. - Да. Уже знакомы. Неприятный мужчина. Плохо реагирует на кулаки.

Маргарита уставилась на мою перевязанную руку.

- Это вы?

- Технически да. Не рекомендую повторять. Больно.

Она вдруг села. Просто опустилась в кресло, будто ноги перестали держать. На мгновение передо мной оказалась не начальница, не соучастница, не человек с подписью на моём маршруте, а усталая женщина, которая слишком долго боялась и слишком долго делала вид, что это работа. Марта была права. Сейчас она скажет, что была вынуждена. И часть правды там, возможно, будет. Но вина от этого не станет моей.

- Он пришёл ко мне три месяца назад, - сказала Маргарита тихо.

- Виктор?

- Да. Сказал, что поднимается старое дело Громова. Что возможна провокация со стороны бывшей стаи. Что мне нужно будет провести одну служебную доставку через конкретного сотрудника. Я отказалась.

- И потом?

- Потом он показал материалы по моему сыну.

Я не ожидала. Это было видно, наверное, по лицу, потому что Маргарита болезненно усмехнулась.

- Да, Светлова. У начальников тоже бывают дети.

- Я знаю.

- Не знаете. Никто в отделе не знает. Я всегда держала личное отдельно. Он… у него была авария пять лет назад. Официально - авария. Неофициально - контакт с оборотничьим контуром. Он выжил, но его состояние можно ухудшить одним неверным вмешательством. Виктор показал мне старый медицинский акт и сказал, что если я не подпишу маршрут, дело сына попадёт в отдел опасных контактов. Его изолируют. Может быть, навсегда.

Вот оно. «Я была вынуждена». Да. Почти. Не совсем. Больная, человеческая, страшная причина. Не оправдание. Но объяснение. Я почувствовала, как злость изменила форму. Не исчезла. Просто перестала быть чистой. Ненавижу, когда злость усложняется. Чистая злость удобнее. Её можно бросить в человека, как камень. Сложную приходится держать в руках, пока режет.

- И вы выбрали меня, - сказала я.

- Я думала, что это диагностика.

- Не надо.

Она замолчала.

- Не надо сейчас делать вид, что вы были просто испуганной матерью, которая не понимала. Вы подписали маршрут с приложением о парной вероятности. Вы знали, что речь о крови и контуре. Может, не всё. Но достаточно.

Маргарита закрыла глаза.

- Достаточно.

Тишина.

Слово было маленькое. Но, кажется, первое честное.

Громов заговорил впервые:

- Где связь с Виктором?

Маргарита вздрогнула.

- Что?

- Как он связывался?

- Через старый служебный канал. Не основной. В архиве регистрационного отдела.

Орлов быстро подошёл к уничтожителю, выключенному рядом со столом, и вытащил остатки непрожёванной папки. Лука бы сейчас сказал что-нибудь довольно мерзкое про бумажные кишки, но Луки не было, поэтому я подумала за него.

- Что вы уничтожали? - спросил Орлов.

Маргарита посмотрела на папку.

- Запросы по Светловой. По Дине. И старый доступ Маргариты П. к внешнему шлюзу.

- Маргариты П.? - переспросила я.

Она открыла глаза.

- Это не я.

- Простите?

- В старых документах Маргарита П. - не я. Я Чернова. Павловна - отчество. Но в некоторых фрагментах, которые вы, вероятно, увидели, Маргарита П. - Маргарита Полянская.

Орлов резко поднял голову.

- Кто это?

- Бывший куратор младших линий. Работала с детьми, которых переводили в «тихие семьи». Её считали погибшей после закрытия лаборатории.

Громов стал совершенно неподвижен.

- Полянская, - сказал он.

Маргарита посмотрела на него.

- Вы знали?

- Она оформляла опеку над младшими из стаи после смерти Кирилла.

В комнате стало холодно.

Опять Кирилл. Опять дети. Опять линии, которые сходятся туда, где кто-то когда-то решил, что живые существа можно разложить по папкам, семьям, клеткам и ложным связям.

- Она жива? - спросила я.

Маргарита сглотнула.

- Не знаю. Но Виктор однажды сказал: «Полянская бы справилась чище». Я тогда решила, что это фигура речи.

- В нашей жизни фигуры речи обычно оказываются живыми людьми с доступом к архиву, - сказала я.

Громов повернулся к Орлову.

- Нужно поднять Полянскую.

- Поднимем, - сказал Орлов. - После того как заберём всё отсюда.

Маргарита вдруг схватилась за край стола.

- Нет. Если вы заберёте канал, Виктор поймёт, что я говорила. Он убьёт сына.

- Где ваш сын? - спросила я.

Она посмотрела на меня так, будто этот вопрос был опаснее угрозы.

- В реабилитационном пансионе под городом.

- Название.

- Светлова…

- Название.

Она назвала.

Орлов уже передавал данные Инессе.

- Мы выведем его, - сказал он.

- Вы не успеете.

- Успеем, если вы перестанете тратить время на страх, - сказала я.

Она посмотрела на меня. В глазах было что-то почти жалкое. И я вдруг поняла, что ещё два дня назад могла стать такой же. Не полностью. Не сразу. Но если достаточно долго работать в системе, где все делают вид, что не видят зла, потому что иначе пострадают близкие, однажды можно подписать чужую дорогу в клетку и сказать себе: я не знала всего. Марта была права. Это не снимает вины. Но показывает, как эта вина растёт. Не всегда из злобы. Иногда из страха, который каждый день делает тебя чуть меньше.

- Почему я? - спросила я тише. - Почему именно меня вы не предупредили? Можно было сказать. Намекнуть. Остановить лифт. Потерять документ. Что угодно.

Маргарита смотрела в стол.

- Потому что вы были шумной.

Я застыла.

Громов тоже.

- Что?

- Вы всегда спорили. Задавали лишние вопросы. Влезали в формулировки. Я думала… если кто-то и сорвёт их схему случайно, то вы. Я не знала как. Но думала, что вы не подпишете молча всё, что вам дадут.

Я почувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Не прощение. Нет. Даже близко нет. Но горькое, почти невыносимое понимание: она одновременно подставила меня и надеялась, что я окажусь неудобной достаточно, чтобы выжить. Вот такая отвратительная вера в человека через предательство.

- Вы отправили меня в ловушку, потому что верили, что я буду плохо себя вести, - сказала я.

Маргарита закрыла лицо руками.

- Да.

Я рассмеялась. Не весело. Но и не истерично. Просто мир в очередной раз оказался настолько абсурден, что смех был единственной формой дыхания.

- Роман Владимирович, - сказала я, не оборачиваясь. - Скажите что-нибудь, пока я не решила, что это комплимент.

Он молчал секунду.

- Она ошиблась.

Я повернулась к нему.

- В чём?

- Ты не плохо себя вела. Ты выбрала себя.

Комната снова стала слишком тесной для таких слов.

Маргарита опустила руки и смотрела на нас так, будто увидела не последствия своей подписи, а то, чего её подпись не смогла сломать. Не знаю, что ей было от этого. Надеюсь, больно. Но не только.

Орлов забрал папки, подключил служебный накопитель к старому каналу и дал Инессе доступ. Павел на связи подтвердил, что золотой ключ реагирует: фрагменты по Маргарите Черновой, Виктору и Полянской признаны. Это был первый настоящий документальный удар. Не окончательный, не решающий, но живой. Бумага, которую нельзя просто сжечь. Данные, которые уже не делают вид, что их нет.

Когда мы выходили из кабинета, Маргарита вдруг сказала:

- Светлова.

Я остановилась.

- Елизавета Андреевна, - поправила я.

Она кивнула. Медленно. Как будто это имя теперь тоже требовало признания.

- Елизавета Андреевна. Если мой сын…

- Если ваш сын жив и мы успеем, его выведут, - сказала я. - Не потому что вы заслужили. Потому что он не должен платить за ваш страх.

Она закрыла глаза.

- Спасибо.

- Не благодарите. Давайте показания.

Громов посмотрел на меня. Я не стала смотреть в ответ. Иначе могла увидеть там что-то, из-за чего станет слишком тепло, а я ещё злилась. На Маргариту. На Бюро. На отца. На весь мир, где взрослые люди так часто называют страх необходимостью, что потом дети ходят по архивам и открывают двери собственным именем.