- Это не кража, - сказал он. - Мы ничего не похищаем.

- Мы незаконно проникаем в старый архив под Бюро.

- Юридически спорно.

- О, тогда я спокойна.

Громов стоял у стола и молча изучал схему маршрута. Савельев стоял рядом и выглядел так, будто готов физически удерживать его на месте, если тот решит, что может идти без медицинского допуска. На этот раз Громов, к удивлению всех, не спорил. Он терпеливо дал проверить повязку, выпил лекарство, позволил Марте надеть ему под куртку тонкий защитный ремень с травами и сереброотводящей нитью, хотя лицо у него при этом было такое, будто он предпочёл бы ещё раз посидеть в камере. Марта затянула ремень, стукнула его пальцем по груди и сказала: «Будешь геройствовать - я тебя сама сдам врачу». Громов ответил: «Знаю». И опять не спорил.

Когда очередь дошла до меня, мне выдали тёмную куртку, удобные перчатки, маленький мешочек соли, тонкую пластину на цепочке - защиту от мороков, которую нельзя снимать, и крошечный нож. Я посмотрела на нож, потом на Марту.

- Вы серьёзно?

- Да.

- Я не умею.

- Им не дерутся. Им режут то, что привязалось к одежде, волосам или коже.

- С каждым вашим объяснением мне хочется меньше знать.

- Значит, запоминаешь.

Громов подошёл ближе и посмотрел на нож.

- Она не пойдёт с клинком.

- Пойду, - сказала я.

- Нет.

- Роман Владимирович, мы уже проходили этот раздел.

- Она может поранить себя.

- Она может спастись, - отрезала Марта. - Ты не всегда успеешь.

Громов замолчал. Потому что Марта попала туда, куда надо. Он не всегда успеет. И это, кажется, было его личным кошмаром. Не враги, не архив, не Мертин, не собственный зверь. А то, что в какой-то момент между мной и угрозой окажется не он, а секунда, которую нельзя догнать.

Я взяла нож и закрепила его в маленьких ножнах у ремня.

- Не волнуйтесь, - сказала я. - Если что, я сначала кину коробкой.

- В архиве коробки могут быть опаснее ножей, - сказал Павел Игоревич.

Я посмотрела на него.

- Это шутка?

- Нет.

- Жаль. Хорошая была бы.

Барсик, к счастью, в архив не шёл. Это решение принял не он, и поэтому был категорически недоволен. Его оставляли с Мартой и Савельевым в доме. Марта сказала, что кот - якорь настоящего, но в старом архиве он может поймать слишком много чужих следов и начать видеть то, что нам не понравится. Я ответила, что Барсик и так видит слишком многое, особенно когда я забываю купить его любимый корм. Кот, сидевший на кухонном стуле, смотрел на нас так, будто понимал каждое слово и уже планировал месть. Перед уходом я наклонилась к нему, почесала за ухом и прошептала: «Если я не вернусь, ешь Громова первым». Барсик моргнул. Громов, стоявший в дверях, сказал: «Слышу». Я ответила: «Тем лучше».

Выезжать решили после полуночи. До этого нужно было дождаться смены ночного дежурства в архивном корпусе, подтверждения от людей Инессы, что Виктор Сергеевич занят внутренним совещанием и не следит за нашими перемещениями напрямую, а также доставки от мамы скана рисунка в более высоком качестве. На обороте, кроме схемы и фразы про Грома и Лису, обнаружились три точки, нанесённые почти невидимым составом. Первая совпадала с изолятором. Вторая - с южным ходом. Третья - со старым зданием Бюро, но не с главным входом, а с его северным техническим крылом. Там, по словам Орлова, давно находился архив списанных контуров. По словам Павла Игоревича, официально он был закрыт. По словам Луки, «официально закрыто» в старых зданиях Бюро обычно означает «туда ходят те, кто не хочет, чтобы их видели». Очень ободряюще.

Время до выезда тянулось странно. Вроде бы надо было отдыхать, но отдых в ожидании проникновения в старый архив под Бюро - это как медитировать на краю работающей мясорубки. Я пыталась лечь, но не смогла. Пыталась перечитать отцовское послание, но на третьем разе поняла, что начинаю ненавидеть буквы. Пыталась поговорить с мамой ещё раз, но Инесса не разрешила: слишком много контактов подряд могли засветить её новое местоположение. Пыталась помочь Павлу Игоревичу с документами, но он посмотрел на меня так испуганно, что я решила не мешать человеку творить своё бюрократическое колдовство. В итоге я вышла во двор. Громов, разумеется, пошёл следом. Не вплотную. На уважительном расстоянии трёх шагов. Наш компромисс, будь он неладен.

Ночь была холодной. Над промзоной висело мутное небо, без звёзд, с редкими пятнами света от далёких фонарей. За стеной двора шумела река. Старый дом за спиной светился несколькими окнами, и в этом свете он уже не казался заброшенным. Скорее сторожевым. Как будто долго спал, а теперь проснулся и пытается понять, кто посмел трогать его людей. Я стояла у стены, обхватив себя руками, и смотрела на ворота.

- Ты дрожишь, - сказал Громов.

- Холодно.

- Не только.

- Когда-нибудь вы научитесь не комментировать?

- Сомневаюсь.

- Зато честно.

Он снял куртку.

- Даже не думайте, - сказала я сразу.

- Ты замёрзла.

- А вы ранены.

- Мне не холодно.

- Вы оборотень. У вас, может, встроенный обогрев. Но Савельев вас убьёт. А потом Марту позовёт, чтобы она добила.

- Куртка не откроет рану.

- Я не возьму.

- Упрямая.

- Да.

Он всё равно протянул куртку. Я смотрела на неё, как на политическую провокацию.

- Роман.

- Елизавета Андреевна.

- Это нарушение границ.

- Это куртка.

- Сегодня всё начинается с простых вещей. Капля крови. Старая книга. Детский рисунок. Куртка.

- Куртка не свяжет нас сильнее.

- Откуда вы знаете?

Он на секунду задумался.

- Не знаю.

- Вот!

- Но если ты заболеешь, связь будет неприятнее.

- Шантаж здоровьем.

- Работает?

Я взяла куртку.

- Я делаю это ради контура.

- Конечно.

- И медицинской стабильности.

- Разумеется.

Куртка была тяжёлая, тёплая и пахла им. Дымом, кожей, лекарством, холодным воздухом и той самой тёмной лесной нотой, которую я впервые почувствовала в изоляторе, когда стекло между нами ушло вниз. Я надела её и тут же пожалела, потому что тело предательски расслабилось. Тепло. Безопасно. Нельзя так. Нельзя, чтобы куртка опасного альфы после суток кошмара ощущалась как убежище. Это уже не жанр, это подрыв обороны.

Громов смотрел на ворота, делая вид, что не заметил моей реакции. Врал, конечно. Но молча. За это ему маленький плюс.

- Вы были здесь счастливы? - спросила я вдруг.

Он не сразу ответил.

- В доме?

- В стае. До всего.

- Иногда.

- Не очень щедрый ответ.

- Счастье не было главным.

- А что было?

- Сила. Порядок. Долг. Верность.

- Звучит утомительно.

- Так и было.

- А любовь?

Он посмотрел на меня. Не резко. Но вопрос явно задел что-то, что не лежало на поверхности.

- Была.

- К кому?

- К стае.

- Это не то.

- Для альфы - то.

- Удобно. Можно не отвечать про конкретных людей.

- Не удобно.

Я ждала. Он молчал. Я уже решила, что он не скажет, но он вдруг произнёс:

- Была женщина.

Вот.

Конечно была.

И почему-то меня это задело. Глупо. Абсолютно глупо. Я знаю этого мужчину два дня, один из которых мы провели в аду бюрократической романтики, а второй - в подземном коридоре памяти. У него до меня была жизнь. Он взрослый. Ему почти сорок. У него была стая, дом, враги, союзники, возможно, любовницы, возможно, невеста, возможно, кто-то, кого он потерял. Это нормально. Но внутри всё равно кольнуло, и я сразу разозлилась на себя за эту реакцию. Никакой ревности. Это не ревность. Это просто информация поступила неожиданно и задела нерв, который был связан с усталостью, страхом и его дурацкой курткой на моих плечах. Всё.

- В стае? - спросила я ровно.

- Да.

- Истинная пара?

- Нет.

Ответ был короткий. Слишком.

- Она предала?

Он посмотрел на меня внимательнее.