— Роман, — сказала я.

Он не ответил.

Девочка сделала шаг.

Громов поднял нож.

И в этот момент я поняла: они не пытаются убить меня. Не прямо сейчас. Они тянут его. Заставляют смотреть, вспоминать, замирать. Стреляют иглами, пугают, шепчут — но главное их оружие не серебро. Главное — вина. Если они заставят его сорваться, браслет, контур, охрана, все эти внешние ограничения сработают против него. А я окажусь рядом, в радиусе связи, и меня накроет вместе с ним.

Вот только я злилась.

Как он и советовал.

— Эй! — крикнула я из-за кресла.

Девочка медленно повернула голову ко мне.

Громов тоже.

— Если вы собираетесь устраивать психологическую пытку, подготовьтесь лучше! — сказала я, цепляясь пальцами за переноску Барсика. — Он три года сидел в камере. Думаете, он сам себе этого не говорил? «Ты не спас», «ты слышал», «ты виноват»? Серьёзно? Это ваш великий план? Повторять мужику его внутренний монолог? Да у нас в Бюро любой начальник отдела делает больнее на годовом отчёте!

Девочка перестала улыбаться.

Громов смотрел на меня так, будто я только что ударила призрака папкой по голове.

— Ты лишняя, — сказал маленький мальчик, появляясь рядом с девочкой.

— Мне сегодня уже говорили. И всё равно я тут.

— Ты не знаешь его.

— Зато я знаю таких, как вы. Лезете в чужую голову, говорите голосами мёртвых, строите из себя страшную тайну. А по факту просто мерзкие паразиты с театральным кружком.

Серебряный огонёк в груди девочки вспыхнул ярче. В воздухе снова свистнула игла, но теперь не в меня. В Громова. Он отбил её ножом, шагнул вперёд и вдруг ударил не по девочке, а по пустому месту слева от неё. Воздух треснул. Прямо в гостиной, над нижней ступенью, на секунду проявился тонкий металлический обруч, висящий в воздухе. На нём были намотаны серые волосы, красные нитки и маленькие серебряные пластины. Обруч дёрнулся, как живой.

— Нашёл, — сказал Громов.

Дети закричали.

Не как дети.

Как ржавый металл, которым режут стекло.

Я зажала уши. Барсик завыл в переноске. Свет погас окончательно, но в комнате стало не темно: обруч светился серебряным, дети — мутно-белым, браслеты — красным и белым. Громов бросился к обручу. Сверху, из стен, из пола, со всех сторон в него полетели иглы. Он двигался слишком быстро для человека. Я почти не успевала следить. Нож мелькал, искры сыпались, одна игла всё-таки задела его плечо. Он даже не остановился, но я почувствовала боль. Не у себя физически — скорее вспышку через связь. Жгучую, злую. Я вскрикнула.

Громов обернулся.

— Не смотри!

Разумеется, я посмотрела.

Серебро на его плече дымилось. Чёрная ткань куртки расползалась вокруг маленькой раны, кожа под ней краснела неестественно быстро. Серебро для оборотня — не просто металл. Я знала это теоретически. Теперь увидела. И всё во мне вдруг сжалось от ярости. Они ранили его. В моём присутствии. Чтобы добраться до меня. Через его боль. Через его прошлое.

Может, связь. Может, стресс. Может, я просто окончательно сошла с ума.

Но я схватила со стола первую попавшуюся тяжёлую вещь — ту самую металлическую коробку с эмблемой волчьей головы — и швырнула её в обруч.

Попала.

Сама не поверила.

Коробка ударила в серебряный обруч с глухим звоном. Обруч качнулся, и Громов успел. Он врезал ножом по нижней пластине. Не лезвием, а рукоятью, будто ломал не металл, а соединение. Раздался резкий хлопок. Воздух сжался. Дети вспыхнули белым и рассыпались в дым.

Тишина ударила сильнее крика.

Свет не включился, но комната стала обычной. Тёмной, разрушенной, с перевёрнутой коробкой, разбросанными бумагами, орущим котом, Громовым у лестницы и серебряным обручем, который теперь лежал на полу, почерневший и мерзкий.

Я сидела за креслом, тяжело дыша.

— Я попала, — сказала я.

Громов медленно повернулся ко мне.

— Попала.

— В обруч.

— Да.

— Коробкой.

— Вижу.

— Я вообще-то плохо бросаю.

— Запомню.

И вот тут меня начало трясти. Не красиво. Не тонко. Просто по-настоящему, до зубов. Адреналин отступил, оставив после себя ватные ноги и полное понимание: в нас только что стреляли серебром в доме, где нас не должны были найти. Я чуть не умерла. Он чуть не сорвался. Кто-то использовал мёртвых детей или их копии, или что-то, что выглядело как дети. А я гордилась тем, что попала коробкой. Прекрасные приоритеты.

Громов подошёл ко мне, присел рядом. Не тронул. Просто оказался на уровне глаз.

— Лиза.

— Я знаю. Дышать.

— Нет. Посмотри на меня.

— Не надо, мне говорили не смотреть вам в глаза.

— Сейчас надо.

Я подняла взгляд. Его лицо было близко. Слишком. В темноте глаза казались почти светлыми. Плечо у него продолжало дымиться, и мне от этого хотелось одновременно отвернуться и закричать на него, почему он не лечится немедленно, хотя я понятия не имела, как лечат оборотней после серебра.

— Ты молодец, — сказал он.

Это было так неожиданно, что я моргнула.

— Что?

— Ты молодец. Злилась правильно. Отвлекла. Попала.

— Коробкой.

— Очень опасным предметом.

— Вы сейчас издеваетесь?

— Нет.

И по его лицу было видно: правда нет.

Я сглотнула.

— У вас плечо.

— Потом.

— Не потом. Оно дымится!

— Серебро выжечь надо.

— Что?!

— Потом.

— У вас очень плохие отношения со словом «потом».

Входная дверь с грохотом распахнулась. В гостиную ворвались Орлов и двое сотрудников. Оружие поднято, фонари режут темноту. Барсик в переноске заорал с новой силой, явно решив, что раз выжившие есть, можно снова предъявлять претензии.

— Всем на месте! — рявкнул Орлов, потом увидел нас, обруч, кровь на плече Громова и изменился в лице. — Что произошло?

— Кровяной слепок на серебряном носителе, — ответил Громов, поднимаясь. — Старый морок. Устройство было внутри дома до нашего прихода.

— Внутри дома? — переспросил Орлов.

— Да.

— Кто мог его поставить?

Громов посмотрел на почерневший обруч.

— Тот, у кого был доступ до запечатывания.

— То есть стая?

— Или тот, кто пользовался ключами стаи.

Я выбралась из-за кресла, пошатываясь. Орлов сразу шагнул ко мне.

— Светлова, ранены?

— Нет.

— Точно?

— Физически нет. Морально у меня уже очередь.

Он проверил мой браслет, потом посмотрел на Громова.

— А вы?

— Серебро.

— Вижу. Медик!

Один из сотрудников уже вызывал помощь. Второй аккуратно фотографировал обруч, не прикасаясь. Инесса Марковна появилась через несколько минут, но мне показалось, что она просто возникла из самой тьмы, потому что такие женщины не входят в комнату — они материализуются там, где кто-то нарушил порядок. Её лицо было белым от злости. Не страха. Именно злости.

— Кто открыл внутренний контур? — спросила она.

— Я, — сказал Громов.

— После того как устройство уже было внутри?

— Да.

— Значит, его поставили до твоего возвращения.

— Да.

— Или в доме есть второй доступ.

— Да.

— Прекрасно.

Это «прекрасно» звучало почти как моё. Я почувствовала неожиданное родство душ.

Врач, вызванная из сопровождения, оказалась не той сухой женщиной из изолятора, а высоким мужчиной с седыми висками и чемоданчиком. Он подошёл к Громову, разрезал ткань на плече и что-то тихо выругал. Рана была маленькая, но вокруг неё кожа почернела, а изнутри, кажется, всё ещё выходил серый дымок. Я стояла рядом, не в силах отвернуться.

— Сидеть, — сказал медик.

Громов посмотрел на него.

— Я стою.

— Пока да. Через минуту я начну выжигать серебро, и если вы дёрнетесь, я позову эту девушку, пусть опять кинет в вас коробкой.

Я вдруг почувствовала к медику глубокую симпатию.

— Я могу, — сказала я.

Громов посмотрел на меня. В уголке рта дрогнуло.

— Верю.

Его усадили в кресло. Я тоже хотела сесть, но браслет не позволил отойти далеко, поэтому осталась рядом у стены, обняв себя за плечи. Инесса Марковна тем временем отдавала распоряжения: проверить дом сверху донизу, сканировать все контуры, закрыть периметр, запросить список всех, кто имел доступ к объекту до ареста Громова, поднять старые ключи стаи, заблокировать любые внешние обращения к моему браслету. Павел Игоревич, каким-то образом тоже добравшийся до дома, стоял в дверях гостиной с планшетом и выглядел так, будто сегодняшняя смена окончательно сломала его представление о юридической профессии.