- Я собиралась, - буркнула я.

- Конечно.

- Просто проверяла, заметите ли вы.

- И как?

- Навязчивый.

- Живой.

Я пристегнулась с таким видом, будто ремень лично обидел мою независимость. Машина тронулась. Мы проехали через внутренний контур гаража, потом через первый пост, где охранник сверил лица, документы, браслеты, уровень сигнала и, кажется, наши души. Потом второй пост. Потом ворота начали медленно открываться. Толстые металлические створки расходились в стороны, выпуская нас из брюха «Северного контура».

Громов смотрел на открывающийся проезд. Не моргал.

Я сначала хотела съязвить. Что-нибудь про свежий воздух, торжественный момент, ленточку перерезать. Но слова не вышли. Потому что вдруг стало понятно: человек рядом со мной впервые за три года выезжает за пределы места, где его держали, подавляли, охраняли, изучали и называли объектом. И делает это не свободным. Не оправданным. Не возвращённым в жизнь. А привязанным к младшему специалисту, которую кто-то, возможно, специально подставил под древнюю печать.

Ворота открылись. Машина выехала наружу.

Громов вдохнул.

Едва заметно. Но я услышала. Или почувствовала. Не знаю. Он просто вдохнул воздух за пределами изолятора, и в этом вдохе было больше, чем в половине всех речей, которые я слышала от начальства за восемь месяцев работы. Он не улыбнулся. Не сказал ничего. Только пальцы на его колене сжались на секунду, а потом разжались.

Я отвернулась к своему окну. Почему-то смотреть на него в этот момент казалось неприличным.

Снаружи был день. Обычный холодный день с низким небом, мокрым асфальтом, серыми обочинами и голыми деревьями вдоль дороги. Машина сопровождения шла позади. Водитель держал скорость ровно. Орлов периодически переговаривался с диспетчером короткими фразами. Я сидела и смотрела, как за окном проплывают заборы, склады, пустые остановки, редкие машины, и не могла отделаться от ощущения, что мир выглядит слишком нормальным для того, что происходит. Ему бы хотя бы бурю. Чёрные птицы. Трещину в небе. Но нет. Просто дорога, ямы, грязь и рекламный щит с доставкой роллов.

- Ты молчишь, - сказал Громов минут через десять.

- Наслаждайтесь. Редкий момент.

- Неестественно.

- Что именно?

- Ты молчишь, когда страшно.

- Я могу разнообразить.

- Не надо.

- Вот видите.

Он повернул голову к окну.

- Спасибо.

Я посмотрела на него.

- За что?

- Что молчишь.

- Ах вот как.

- И что не сказала ничего у ворот.

Я тоже отвернулась.

- Я не совсем безнадёжна.

- Нет.

Одно слово. Простое. Слишком серьёзное. Не «нет, не безнадёжна» в шутку, не снисходительно. Просто нет. И опять я не нашлась, что ответить. С ним это начинало происходить подозрительно часто. Надо будет завести отдельную жалобу: «Объект нарушает мои речевые реакции».

Мы въехали в город примерно через двадцать минут. Сначала промзона, потом многоэтажки, потом магазины, пешеходы, автобусы. Обычная жизнь подбиралась к машине со всех сторон, не подозревая, что внутри сидит женщина с активной парной совместимостью и оборотень, которого выпускали из клетки под её ответственность. На светофоре рядом остановилась маршрутка. В окне напротив сидела бабушка в вязаной шапке и с пакетом из аптеки. Она посмотрела на Громова. Очень внимательно. Потом перекрестилась. Я не выдержала и тихо фыркнула.

Громов повернул голову.

- Что?

- Ничего. Вас только что одобрила православная экспертиза.

Он посмотрел в окно, увидел бабушку, которая теперь старательно смотрела вперёд, и едва заметно усмехнулся.

- Не первый раз.

- Бабушки часто крестятся при виде вас?

- Иногда.

- А дети?

- Дети обычно смотрят.

- Почему?

- У них меньше социальных фильтров.

- Или больше здравого смысла. Видят большого страшного мужика и думают: «Ого».

- Ты тоже так подумала.

- Я сотрудник Бюро. Я подумала: «Уровень риска красный, контакт через защитный контур».

- И увеличила фото.

Я резко повернулась.

- Что?

Он смотрел на дорогу.

- Когда смотрела дело. Ты увеличила фото.

Я почувствовала, как лицо становится горячим.

- Откуда вы знаете?

- У тебя зрачки расширились, когда ты увидела меня в камере. Не как у человека, который впервые видит лицо.

- Может, я просто была напугана.

- Была. Но не только.

- Вы невыносимы.

- Уже третий раз.

- Буду повторять, пока не подействует.

- Не подействует.

- Тогда из принципа.

Орлов на переднем сиденье очень старался быть мебелью. У него почти получалось.

- И вообще, - продолжила я, потому что отступать было поздно, - я увеличивала фото в рабочих целях.

- Конечно.

- Для идентификации.

- Лицо было мелкое.

- Да.

- Особенно борода.

- Всё, хватит.

Он всё-таки улыбнулся. Я отвернулась к окну и попыталась сохранять достоинство. Получилось примерно как у мокрой кошки, которая упала в ванну, но делает вид, что так и планировала.

Мой район находился не в центре и не на самой окраине. Обычные двадцатиэтажки, детская площадка с облезлой горкой, продуктовый на первом этаже, аптека, двор, где всегда кто-то неправильно паркуется и все друг друга за это ненавидят. Когда мы свернули к дому, я вдруг почувствовала странный укол стыда. Не острого, не разумного. Просто рядом с Громовым моя обычная жизнь показалась слишком маленькой. Маленькая квартира, маленькая кухня, кот с характером старого тирана, соседка, которая знает чужие графики лучше камер наблюдения, неоплаченная коммуналка, сумка на стуле, бельё на сушилке, чашка в раковине. Всё то, что ещё утром было нормальным, теперь должно было выдержать вторжение человека из мира камер, стай, старых дел и крови.

- Это здесь? - спросил Орлов, сверяясь с адресом.

- Да. Третий подъезд.

Громов смотрел на двор.

- Много входов.

- Дом жилой. Люди любят входить в места, где живут.

- Подъезды сквозные?

- Нет.

- Камеры?

- На входе и у лифта. Но половина времени они не работают, потому что управляющая компания считает, что безопасность - это чувство, а не услуга.

- Двор просматривается плохо.

- Вы уже планируете оборону?

- Да.

Я посмотрела на него.

- Вы не шутите.

- Нет.

- Это моя квартира, не крепость.

- Теперь крепость.

- Барсик будет главным гарнизоном.

- Посмотрим.

Машина остановилась у подъезда. Вторая встала чуть дальше. Из неё вышли двое сотрудников сопровождения в гражданской одежде, но с таким видом, что даже местные подростки на лавочке сразу перестали делать вид, что они бессмертные. Орлов вышел первым, оглядел двор. Громов открыл дверь со своей стороны, вышел и только потом открыл мою. Я посмотрела на протянутую дверь, потом на него.

- Вы опять.

- Быстрее.

- У вас всё быстрее.

- Пока да.

Я выбралась из машины. Холодный воздух ударил в лицо, и вместе с ним пришла обычная дворовая смесь запахов: влажный асфальт, мусорные баки, жареный лук из чьей-то квартиры, бензин, весенняя грязь. Дом стоял как ни в чём не бывало. У подъезда висело объявление о ремонте водопровода, которое уже месяц никто не снимал. На лавочке сидел сосед с пятого этажа и курил, делая вид, что он не рассматривает Громова. Получалось ужасно. Валентина Степановна из первого этажа, конечно, уже была у окна. Штора дрогнула. Я мысленно попрощалась с репутацией. Хотя какая у меня репутация? После сегодняшнего дня пусть лучше обсуждают бородатого мужчину, чем магическую привязку.

- Это он? - спросил Орлов тихо, глядя на домофон.

- Кто?

- Ваш дом.

- Да. Не кусается. Обычно.

Громов подошёл к двери подъезда и замер.

- Что? - спросила я.

- Запах.

Я напряглась.

- Какой?

Он медленно повернул голову к лестнице, потом к двери, потом к окнам первого этажа.

- Чужие были.