Для поисковой работы Пухлежуй был идеальным носом и безнадёжной головой.

Но нос мне и был нужен.

Я подошёл к шкафчику с препаратами. Третья полка, правый угол, за рядом стандартных антисептиков. Маленькая ампула тёмного стекла с бледно-голубой жидкостью внутри. На этикетке мелким шрифтом: «Эфирный Когнито-Стимулятор. 0,5 мл. Для ветеринарного применения».

Местный аналог глицина для зверей, смешанного с кофеином и капелькой эфирной настойки можжевельника. Безвредный, временный, действует минут двадцать. Повышает когнитивную концентрацию у низкоуровневых петов, позволяя им удерживать одну задачу в фокусе. Обычно применяется при дрессировке тупорылых видов.

Идеальный препарат для Пухлежуя.

Я надломил ампулу, набрал пипеткой и капнул Пухлежую на язык. Три капли.

Пухлежуй сглотнул. Моргнул.

И изменился.

Круглые глазки сузились, обретая непривычную глубину. Зрачки стянулись в точки. Мохнатая шерсть, обычно прилизанная и свисающая, встала дыбом вдоль хребта, придавая Пухлежую вид маленького, растрёпанного учёного.

Даже поза изменилась: вместо расслабленной сосиски перед мной сидело существо с прямой спиной и поднятой головой. В маленьких глазах впервые за всё время нашего знакомства мелькнуло нечто похожее на осмысленность.

Пухлежуй впервые в жизни выглядел интеллектуальным существом. Зрелище было настолько непривычным, что я на секунду засомневался, того ли зверя стимулировал.

Через эмпатию пришло чёткое, собранное:

«Слушаю. Что нужно?»

Обычно от Пухлежуя доносилось «еда? еда! лизнуть! хвост! еда!». Контраст потрясал.

Я достал из кармана халата дешёвую, с надкусанным колпачком шариковую ручку. Ручку, забытую Комаровой на стойке после подписания акта. Ксюша подобрала её машинально, и оставила на столе, а Комариха не забрала.

Поднёс ручку к носу Пухлежуя. Тот втянул воздух: раз, другой, третий. Ноздри раздулись, шерсть на морде шевельнулась.

— Ищи, — сказал я. — Этот запах. В клинике. Покажи, где он есть.

Пухлежуй спрыгнул с моих рук и двинулся по полу стационара, низко опустив нос. Шёл деловито, целенаправленно, обнюхивая углы, стыки вольеров, ножки столов. Шерсть топорщилась. Хвост торчал вертикально.

Проблема обнаружилась через тридцать секунд.

Пухлежуй дошёл до шкафчика с кормами, замер, втянул воздух и резко свернул. Нос уткнулся в мешок с сухим кормом для рептилоидов. Глаза распахнулись. Хвост задрожал.

Корм. Его запах перебил всё остальное. Даже на стимуляторе Пухлежуй оставался Пухлежуем: нос работал идеально, а воля рассыпалась при первом контакте с едой.

— Нет, — сказал я. — Не корм. Ручка. Запах ручки.

Пухлежуй посмотрел на меня с выражением «а можно всё-таки корм?» и ткнулся носом обратно в мешок.

Я вздохнул и отрицательно покачал головой.

Мы двинулись через клинику конвоем: Пухлежуй впереди, за ним я в роли надзирателя.

Саня ползал под стойкой администратора и простукивал днище. Ксюша разбирала полки стеллажа, выкладывая упаковки рядами на пол. Пухлежуй пробежал мимо Сани, обнюхал стойку, стул, ведро.

Приёмная. Стойка. Стеллаж. Подоконник. Мусорка. Стул. Входная дверь.

Пухлежуй обнюхал всё. Я контролировал каждый поворот.

Результат: ноль.

Хирургия. Стол. Лампа. Шкафчик с инструментами. Раковина. Стены.

И опять ноль.

Стационар. Вольеры. Полки. Углы.

Снова ноль.

Через двадцать минут мы собрались в приёмной. Я сидел на стуле, упираясь локтями в колени. Саня, вытирая пот со лба, привалился к стойке. Ксюша стояла рядом, придерживая сползающие очки.

Пухлежуй лежал у Саниных ног. Стимулятор отпускал: глаза снова округлились, зрачки расплылись, и осмысленное выражение постепенно сменялось привычной блаженной пустотой.

Через минуту он окончательно вернулся в исходное состояние, подтверждением чему послужил момент, когда мохнатая пасть привычно сомкнулась на Санином шнурке и начала меланхолично жевать.

Я потёр переносицу.

— Не понимаю, — произнёс я вслух, — Не могла она прийти просто так. Эта женщина потеряла бланки и шестьсот тысяч. Она мстительная, злопамятная, коррумпированная до костей. И вдруг пришла, подписала акт с одним замечанием и ушла? Нонсенс.

— Мутные они были, оба, — подал голос Саня, скрестив руки на груди. — Зыркали по сторонам, будто план помещения в голове рисовали. Комарова ходила, трогала всё подряд. А второй…

— А второй инспектор вообще молчал, — подхватила Ксюша. — За всю проверку ни одного слова. Только планшетом водил и кнопки нажимал. И у шкафчика в хирургии долго стоял, помните? Минуты две, не меньше. Я ещё подумала, что он там что-то считывает.

Я замер. Мысль, блуждавшая по периферии сознания последние двадцать минут, вдруг развернулась и встала прямо перед глазами.

Второй инспектор.

Молчаливый мужик с планшетом. Безликий и незаметный. Человек, на которого никто не обращает внимания, потому что всё внимание поглощает Комарова. Громкая, скандальная, требующая бумажки, лезущая в каждый угол.

Отвлекающая мишень.

Ширма.

Комарова отвлекала нас на себя, а мужик тихо делал свою работу. Пока Ксюша роняла инструменты, пока я торговался за формулировки в акте, — второй инспектор спокойно ходил по клинике и делал то, зачем его послали.

Я резко и зло ударил кулаком по колену.

— Чёрт! — вырвалось у меня. — Если подкинул он, ручка Комаровой бесполезна. Мы искали по её запаху, а нужен был его. Нам нужен его запах, образец эфирного следа, а у нас ничего нет. Он в клинике ничего не трогал, ни к чему не прикасался, только планшет свой трогал… У Пухли нет образца запаха.

Я осёкся и закрыл глаза.

Непростительная ошибка, Покровский. Ты смотрел на Комарову, потому что она была очевидной угрозой и просчитывал её ходы, готовил контрмеры, строил против нее план защиты. А настоящая угроза стояла рядом и молчала.

Н-да…

И тут Ксюша поправила очки. Привычный жест: двумя пальцами, снизу вверх, по переносице. Но на этот раз к жесту добавилось кое-что ещё. Лёгкое изменение в лице.

— Вообще-то… — начала она тихо. — Есть.

Саня поднял голову. Я открыл глаза.

Ксюша медленно, с какой-то непривычной торжественностью, опустила руку в карман халата. Покопалась. И достала.

Белый носовой платок. Чистый, если не считать лёгкого отпечатка подошвы на одной стороне.

— Когда я уронила лоток с инструментами, — Ксюша произнесла это спокойно, деловито, — он наклонился помочь собрать. И выронил из нагрудного кармана пиджака платок. Я на него наступила. Случайно. А потом подняла, сунула под стол и забрала, когда он ушёл.

Она повертела платок в пальцах и пожала плечами.

— Я же говорила, у меня интуиция. Таро не врёт. Как знала, что пригодится.

Я смотрел на Ксюшу Мельникову, и ощущение было такое, будто передо мной только что рассекретили агента разведки, проработавшего под прикрытием двадцать лет.

Саня смотрел на неё с тем же выражением. Рот приоткрыт, фингал под глазом подёргивался.

— Ксюха, — выдохнул он. — Ты… ты реально…

Он не закончил. Покачал головой и замолчал.

Я протянул руку. Ксюша вложила платок мне в ладонь. Ткань была мягкая, тонкая, дорогая. Монограмма вышита тёмно-синими нитками. Две переплетённые буквы, которые я пока не мог разобрать.

— Ксюша, — сказал я.

— Да, Михаил Алексеевич?

— Ты бесценный сотрудник.

Очки съехали на кончик носа. Она поправила их. Порозовела.

— Это Меркурий, — пробормотала она. — Он вчера вышел из ретрограда.

— Хоть сама Андромеда, — отмахнулся я. — Пухля, иди ко мне. Попробуй поискать этот запах, — сказал я и сунул ему носовой платок.

От авторов:

Друзья, вы знаете, что мы пашем над книгой ежедневно и вкладываем в неё все силы, чтобы выдавать главы максимально быстро. Ваша поддержка для нас — это тот самый бензин, на котором едет наш творческий мотор.

Напоминаем про наше «авторское обещание»: чем больше от вас лайков и живых комментариев, тем чаще мы будем радовать вас двойными продами! Нам очень важно видеть, что история цепляет, что герои живут в ваших мыслях, а сюжет заставляет ждать продолжения.