— Валентина Степановна! — я подлетел к прилавку. — Белый барсёнок не заходил? Пушистый, с голубыми глазами, размером с блюдца?

Валентина охнула и прижала ладонь к груди. Булочка на её плече вздыбила шерсть и навострила уши — мой влёт нарушил идиллию, и фенек тут же перешла в режим охраны территории.

— Батюшки, Мишенька, нет! Никакого барсёнка я не видела. А что случилось?

Панкратыч за столиком перестал жевать. Ватрушка в его руке зависла на полпути ко рту.

— Покровский, — голос Панкратыча прогремел от окна до прилавка. — Ты потерял своего зверя?

— Сбежал через открытую дверь, пока рабочие кабель тянули. Ищем по району, — объяснил я.

Панкратыч поставил ватрушку на блюдце. Отодвинул. Вытер пальцы о салфетку.

— Снежный барс. На улице. В дождь, — он произнёс это с той особенной интонацией, с которой старшины подводят итог бардака на складе.

— Именно. Валентина Степановна, если увидите что-нибудь белое и пушистое вокруг пекарни — позвоните мне, пожалуйста, — попросил я.

— Конечно, Мишенька, конечно! — Валентина заглянула под прилавок на всякий случай и приоткрыла дверь в пекарский цех, откуда дохнуло жаром духовок. — Тут пусто, родненький.

Булочка на её плече угрожающе стрекотнула в мою сторону — для порядка, чтобы я не задерживался. Я развернулся к выходу.

— Покровский! — Панкратыч уже стоял и доставал телефон из кармана. — Я обзвоню соседей по этажу. У Григорьича окна на задний двор, у Маринки — на детскую площадку. Если барсёнок в радиусе двух домов, кто-нибудь увидит.

Я посмотрел на Панкратыча, и посреди всей этой паники и бега у меня потеплело внутри.

— Спасибо, Семён Панкратович.

— Иди уже, — отмахнулся Панкратыч и приложил телефон к уху. — Григорьич! Подъём! Тут ЧП…

Я выбежал из пекарни и пошёл дальше по улице, заглядывая в каждый двор и под каждую припаркованную машину. Дождь усилился, и капли стучали по капюшону с монотонной настойчивостью.

Телефон зазвонил. Ксюша.

Я схватил трубку.

— Михаил Алексеевич! — голос у неё дрожал от возбуждения. — Я нашла кого-то белого! В подвале, за теплотрассой! Сидит в углу, пушистый, я свечу фонариком!

Сердце в моей груди подскочило к горлу и обратно.

— Пуховик⁈

Пауза. Шуршание. Звук шагов по бетону и лёгкий вздох.

— Нет, — голос Ксюши упал на октаву. — Это пакет из-под муки. Извините.

Я прислонился к стене дома и секунду смотрел на мокрый тротуар у своих ног. Потом выдохнул.

— Ксюш. Ищи дальше. Он где-то рядом, барсы не уходят далеко от знакомых запахов, — обозначил я.

— Поняла, ищу!

Она отключилась. Через две минуты позвонил Саня.

— Док, — Санин голос звучал, как у человека, пробежавшего кросс. — Я тут у бабушек на скамейке спросил, не видели ли они белого барса. Знаешь, что они мне ответили?

— Догадываюсь.

— Сказали, что я наркоман, и пообещали вызвать полицию. Одна даже зонтиком замахнулась. Пухлежуй от неё за урну спрятался.

— Сань. Не спрашивай у бабушек про барсов. Спрашивай про белого кота. Пушистого и необычного. Кота видел каждый, барса никто в жизни не видел.

— А, ну так бы сразу и сказал! — Саня шмыгнул носом в трубку. — Ладно, я на Канонерскую иду. Тут во дворе подвал открытый, загляну.

— Давай. Каждые десять минут звони.

Я убрал телефон и двинулся дальше. Прошёл мимо «Продуктов», заглянул внутрь — продавщица за кассой покачала головой, мол, нет, кот не забегал. Прошёл мимо аптеки, мимо парикмахерской с вывеской «Золотые ножницы», мимо бара, который в десять утра ещё был закрыт. Ни в одном дворе, ни под одной машиной, ни за одним мусорным контейнером я не видел ничего белого и пушистого.

Ксюша и Саня уже стояли на крыльце. У обоих куртки нараспашку, щёки красные от бега. У Ксюши очки запотели, она протирала их рукавом. У Сани к правому ботинку прилип жёлтый кленовый лист, и он этого не замечал.

— Ничего, — сказала Ксюша. — Обошла теплотрассу до школы и обратно.

— Я проверил дворы, стройку, гаражи, — добавил Саня. — Глухо, Мих.

Я привалился к перилам крыльца. Мозг работал, перебирая варианты, и каждый уводил дальше от хорошего исхода. Чем дольше барсёнок на улице, тем сильнее стресс, тем дальше он может уйти, тем труднее будет его найти.

Саня хлопнул себя ладонью по лбу.

— Мих!

— Что? — нахмурился я.

— А Пухля⁈

Я посмотрел на него.

— Ну ты же ему капал в прошлый раз какой-то стимулятор, — Саня заговорил быстрее, размахивая руками. — Он тогда вещи Комаровой искал! Пуховик здесь спал, запах свежий, подстилка ещё тёплая. Капнем Пухле, дадим понюхать, и он возьмёт след!

Я остановился на полуслове.

А ведь Шестаков прав.

Когнито-стимулятор, тот же препарат, которым мы разогнали обонятельные центры Пухлежуя для поиска эфирного экстрактора. Пухлежуй под действием стимулятора работал как натасканная ищейка, и свежий запах Пуховика на подстилке был самой чёткой меткой, какую можно пожелать.

— Саня, ты гений, — сказал я и толкнул дверь клиники.

— Ну наконе… то есть, спасибо, Мих, — Саня просиял и побежал за мной.

В стационаре Пухлежуй уже лежал на подстилке (Саня впустил его раньше, чем зашёл сам), привычно сложив передние лапы крест-накрест, и жевал кусок поролона от подушки, происхождение которого я предпочёл не выяснять. Через эмпатию от него шло ровное «вкусно, мягкое».

Я открыл шкафчик с препаратами. Та же ампула в синей маркировке, та же стеклянная пипетка. Набрал три капли.

— Пухля, открой пасть, — сказал я.

Пухлежуй посмотрел на меня, перевёл взгляд на пипетку и снова на меня. В его маленьких круглых глазках промелькнуло подобие задумчивости, он широко зевнул, и я влил три капли ему на язык.

Пухлежуй сглотнул, моргнул и застыл на подстилке, вытянув шею. По шерсти от загривка до хвоста прошла волна, каждый волосок встал отдельно, и через две секунды передо мной сидел совершенно другой зверь. Глазки-пуговки сузились, ноздри раздулись, мохнатое шарообразное тело подобралось и напряглось, и от Пухлежуя через эмпатию пришло знакомое, собранное:

«Запах. Задача. Что искать?»

Я схватил подстилку Пуховика и поднёс к его морде.

— Этот запах. Он на улице. Найди.

Пухлежуй ткнулся носом в фланель, втянул воздух длинным глубоким вдохом, и рванул с места. Мохнатые лапы замелькали по кафелю, он пронёсся через стационар, вылетел в приёмную, обогнул стойку, перескочил через кабель Алишера и исчез за порогом.

Мы побежали следом.

Пухлежуй мчался вперёд, опустив нос к мокрому асфальту, и его мохнатая спина мелькала впереди рыжеватым пятном на сером фоне тротуара. Я бежал за ним, Саня справа, Ксюша слева, и прохожие оборачивались на нашу процессию с тем выражением, с каким петербуржцы смотрят на всё необычное: с вежливым безразличием, под которым прячется острое любопытство.

Пухлежуй свернул у мусорных баков. Притормозил, обнюхал угол бака, фыркнул и побежал дальше, мимо газетного киоска, через двор, к перекрёстку.

На перекрёстке горел красный. Пухлежуй остановился у бордюра. Я подбежал, готовый его перехватить, но Пухлежуй стоял спокойно, поводя носом из стороны в сторону, и ждал.

Зелёный зажёгся, и Пухлежуй аккуратно перебежал дорогу по пешеходному переходу, по зебре, не отклоняясь от белых полос. Женщина с коляской, шедшая рядом, посмотрела на бегущего мохнатого шара и на троих взрослых людей за ним и ускорила шаг.

— Он знает правила! — выдохнул Саня на бегу. — Мих, он когда умный, он даже правила знает!

— Экономь дыхание, Шестаков, — ответил я, чувствуя, как молодое сердце стучит быстрее от бега.

Пухлежуй свернул на знакомую улицу. Мимо аптеки, мимо подъезда с синей дверью, мимо парикмахерской. Я узнал маршрут, и по спине прокатился холодок узнавания.

Он вёл нас к кафе «У Марины».

— Вы же там были! — сказала Ксюша, которая тоже узнала поворот.

— Был, — подтвердил я. — Значит, плохо искал.

Пухлежуй влетел на крыльцо кафе, ткнулся носом в дверь, и та поддалась, потому что защёлка была закрыта не до конца. Дверь распахнулась с такой силой, будто в кафе ворвался ураган, а не мохнатый шар весом в четыре килограмма.