Объём деталей, которыми мы оперировали, давно вышел за пределы ожидаемого — место на платформе тоже постепенно кончалось.

А в какой-то момент Александ вдруг усмехнулся:

— Мой уже греется, — он постучал пальцем по рамке академического браслета.

— Аналогично, — честно признал я. Работать с этим браслетом оказалось не так приятно, как с привычным и ставшим уже родным, но и до уровня, когда нагрев начал бы вызывать опасения, нам было ещё далеко. — Но формально у нас есть ещё половина запаса объектов…

— Тогда задействуем их побыстрее…

И он задействовал. По его «полю воплощений» начал расползаться густой зелёный туман. Я скопировал и это, добавив вызвавшую у меня ностальгическую слезу нежить — нескольких скелетов, скучающе раскачивающихся из стороны в сторону. Александр, в свою очередь, не поскупился, и породил стального голема, недвижимой статуей взирающего на всё это безобразие.

С каждым новым элементом конструкция становилась всё сложнее, превращаясь не просто в композицию, а в целый мир, заключённый в границе половины отведённой нам площадки. И места недоставало даже несмотря на то, что организаторы потихоньку трамбовали зрителей ближе к стенам, наращивая лишние метры, где было можно.

Я чувствовал, как предплечье уже ощутимо припекает. Металл ещё не обжигал, но этот момент приближался с каждым новым витком соревнования.

«И каково Александру, если у него нет моего опыта и моей чистоты образа?» — промелькнула мысль вместе с тем, как я заметил чуть подрагивающие пальцы принца. Вытянутые в тонкую нить губы, нездоровая краснота на лице, скованность в движениях — его запястью уже давно было очень не очень.

Наконец, напряжение достигло своего пика во всех смыслах, и Александр поймал мой взгляд. Он больше не смотрел оценивающе или вежливо.

Вместо этого в его глазах плескался азарт и и уважение, а смотрел он как равный на равного. И было в этом взгляде что-то ещё, что я постарался разглядеть.

«На счёт три?» — намерение промелькнуло в его глазах, а три пальца над браслетом вытянулись. Я прищурился и кивнул, выискивая в его движениях что-то, что подтвердило бы мои предположения.

Александр на секунду зажмурился, опустив первый палец на кнопку. Поймал мой взгляд, и я, выдохнув, повторил за ним. Контакт был установлен, и я надеялся на то, что широкие массы не увидят «подставы».

Второй палец.

«А ведь если у меня на руке будет всего лишь лёгкое покраснение… нет, такого внимания нам не нужно. Быть на равных — это одно. Но превосходить наголову?» — мысль настигла меня тогда, когда уже поздно было что-то всерьёз просчитывать от и до.

Частица жидкого металла, почти невесомая, скользнула под одежду, стремительно переместившись к браслету. Она проникла под него, растянувшись там тончайшей плёнкой — и раскалилась, следуя за моей волей.

Наконец, был опущен третий палец.

Мы одновременно вдавили клавиши прерывания, и гигантская инсталляция бесшумно схлопнулась, обдав нас потоками пришедшего в движение воздуха. Несколько секунд ничего не происходило…

А потом зал взорвался.

Овации грохотали так, что дрожали стены. Люди на трибунах вскакивали со своих мест, кричали, хлопали и свистели — этикет и приличия были забыты в мир. Даже гвардейцы у входов и стен позволили себе ненадолго отвлечься, отдав дань уважения увиденному, а лучи прожекторов заскользили по сторонам, придавая происходящему некую нотку торжественности.

В то же самое время мы с Александром переглянулись, и синхронно расщёлкнули ремни браслетов. Устройства упали на пол, моментально отключившись. Принц поморщился первым, глядя на покрасневшую кожу на запястье. Замешкался на секунду — и поднял руку вверх.

Я же хоть и чертыхнулся, но последовал его примеру, позволяя камерам многочисленных операторов взять наши «боевые травмы» крупным планом.

Моё пятно получилось даже ярче и больше расчётного, просто за счёт того, что мне нагревать руку приходилось второпях и за секунды.

«Но это очень даже хорошо. Пусть считают, что это я тут был на положении отстающего. А Его Высочество милостливо позволил „взять“ ничью».

По залу тем временем прокатился восхищённый гул, который директор отчаянно пытался унять, но слова тут помогали мало. На площадку поднялись медики, направившиеся прямиком к принцу, который уже направлялся к спуску со «сцены».

Я последовал его примеру, намереваясь оперативно добраться до «моей» группы экспертов в области медицины, которым не давала пройти вскочившая со своих мест толпа, но на полпути, на самых ступеньках, меня перехватила Эльза.

— Ты идиот! — прошипела она возмущённо, схватив мою руку и начав пристально её рассматривать. Совершенно неочевидным движением она выудила из карманов крошечный, миллилитров на десять, тюбик. — У тебя только всё зажило! Два ожога на одной конечности — это ужас, который заживать может месяцами!

Я открыл было рот, но осёкся. Просто потому, что мой взгляд упал на объектив камеры, которая смотрела ровнёхонько на нас. И не одна. Операторов даже не смущало отсутствие точечного освещения, которое сейчас было сконцентрировано на директоре.

«Лександр, ты в середине большого дерьма» — в своих мыслях спокойно подытожил я, подхватив Эльзу под локоток и потянув её подальше от сцены.

— О нет, — прошептала девушка, до которой что-то начало доходить.

Камер, которые наплевательски отворачивались прочь от директора, становилось больше, а ближайшие к нам зрители начали перешёптываться и как-то подозрительно улыбаться.

И сама Эльза подлила масла в огонь, вспыхнув — её щеки порозовели, затем заалели, а под конец плавно сместились по палитре в какой-то совершенно невозможный оттенок.

— Поздно, — тихо бросил я. — Улыбаемся и машем, Эльза. Улыбаемся и машем…

Рыжеволосая аристократка на секунду застыла, позволяя себя тащить, а после дёрнула меня за руку, вынуждая остановиться. Открутила крышку тюбика с гелем, выдавила немного на пальцы и принялась осторожно, профессионально втирать блестящий состав в мою покрасневшую кожу.

— Не дёргайся, раз поздно. И подвинься, — она слегка сместилась, оставив камерам лишь мою спину. — Вот, стой так, Лекс…

Я вздохнул, принимая неизбежное. Обернулся, отыскав взглядом своего оппонента.

К Александру, как и Эльза — ко мне, подлетела Виктория, но у неё и медикаментов с собой не было. И так же напористо действовать она себе не позволила. Её оттеснили медики, и камеры, зафиксировав этот момент, потеряли к кузине принца всякий интерес.

А вот сам принц в какой-то момент обернулся… и подмигнул одобрительно, вынудив меня в мыслях вознести мольбу всем существующим и несуществующим в этом мире богам: покой мне только снился, и каждый новый день в этом мире подкидывал в кострище событий всё больше дров.

«И нельзя сказать, что мне это так уж не нравится» — признался я сам себе, переведя взгляд на макушку Эльзы, сосредоточенно и по второму кругу обрабатывающего мой «ожог».

Когда шум немного стих, а гвардейцы и сотрудники академии совместными усилиями навели относительный порядок, слово снова взял недовольный, — а кому бы понравилось быть заглушённым толпой? — директор.

Он говорил долго, пространно и очень пафосно. О том, что этот набор уникален, и что Империя доселе не видела настолько талантливых абитуриентов. О будущем нашей державы, о необходимости прикладывать усилия, о рекомендательных письмах для тех, кому немного не хватило для поступления и всё такое прочее.

Мы слушали, кивали, но ждали другого.

— А теперь, — произнёс директор, считав жест откуда-то с краю площадки. — Я передаю слово Его Императорскому Величеству, Артемису Затворницкому!

По залу прокатилась живая волна. Все разом встали, вытянувшись и замерев. А император тем временем поднялся с кресла, заставив меня удивлённо вскинуть брови.

Он оказался довольно невысоким, пусть и статным человеком. Серебристая седина, проницательные серые глаза, твёрдые линии лица — на креслах он выглядел как-то иначе, гармоничнее, что ли.