— Мне пора, — наконец сказал он, глянув на часы. — Завтра рано на службу.

— Конечно, — кивнула я, чувствуя легкое разочарование.

Он расплатился, мы вышли на улицу. Вечер был теплым, звездным. Он проводил меня до подъезда, остановился у двери.

— Варя. Можно я задам один вопрос? Не служебный.

Я кивнула, боясь дышать.

— Вы завтра вечером заняты? — спросил он. — Просто... поужинать где-нибудь?

Я смотрела на него и чувствовала, как глупая, совершенно девчачья улыбка расползается по лицу.

— Завтра? — переспросила я. — Кажется, я свободна. Если, конечно, Камиль не устроит очередной апокалипсис.

— С ним я разберусь, — серьезно сказал Максим. — У меня теперь есть опыт. И наручники.

— Против джинна?

— А что? Не пробовал — не знаю.

Мы рассмеялись. Легко, свободно, будто знакомы тысячу лет. Он проводил меня до машины, и прежде чем закрыть дверь, наклонился.

— Спокойной ночи, Варя.

Домой я влетела на крыльях. В прихожей горел свет, из кухни пахло чем-то пригоревшим и слышались приглушенные голоса. Я замерла. Голосов было два.

Один — Камиля, с его вечной интонацией многострадального интеллектуала. Второй — Светы.

Я тихо подкралась к двери и заглянула.

Картина маслом: Камиль сидел за столом, перед ним стояла тарелка с чем-то зеленым и явно неаппетитным. Света напротив, с сияющим лицом, комментировала:

— ...это не просто еда, это прана! Ты чувствуешь, как каждая клеточка наполняется светом?

— Я чувствую, как каждая клеточка умоляет о пощаде, — мрачно ответил Камиль, ковыряя вилкой зеленую массу. — Что это было при жизни?

— Киноа с авокадо и ростками маша!

— У него был выбор? Или его убили за то, что оно просто росло?

Света расхохоталась — звонко, искренне, так, что Камиль, несмотря на все свое наигранное страдание, дернул уголком губ.

— Ты неисправим, — сказала она.

— Я древний, — поправил он. — Это разные вещи. Древность лечится только временем. А твоя... э-э-э... прана... — он ткнул вилкой в тарелку, — лечится только забвением.

Я тихонько отступила от двери, чувствуя, как улыбка становится шире. Они даже не заметили моего прихода. Спорили о смысле жизни, веганстве и том, можно ли доверять человеку, который ест пророщенную гречку.

Потом я зашла на кухню, и они оба повернулись ко мне.

— Ну как? — хором спросили они.

Я посмотрела на Камиля — взлохмаченного, с вилкой в руке, с выражением лица «я только что пережил пытку здоровым питанием». Потом на Свету — сияющую, счастливую, явно довольную тем, что ее «подопечный» хотя бы попробовал.

— Нормально, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Завтра у меня свидание.

Света взвизгнула и бросилась меня обнимать.

— Я знала! Я знала! Моя стратегия сработала!

— Твоя стратегия едва не довела меня до инфаркта, — заметила я, но обняла ее в ответ. — Но да. Сработала.

Камиль смотрел на нас с выражением, которое я не могла расшифровать. Что-то среднее между сарказмом, усталостью и... неужели одобрением?

— Что ж, — наконец сказал он, поднимаясь и унося тарелку с киноа в мусорку (Света ахнула). — Значит, страж порядка не разочаровал?

Я улыбнулась, чувствуя, как щеки снова заливает румянец.

— Не разочаровал.

— Ясно, — он хмыкнул. — Тогда, может, чай? Заварил по своему рецепту.

Мы уселись со Светой за столик напротив него. Чай был необычным — терпким, с легкой горчинкой и послевкусием меда.

— Камиль, — спросила я, глядя на него поверх чашки. — А чего бы ты хотел для себя? По-настоящему?

Он замер с чашкой у губ. В его глазах мелькнуло что-то... растерянность? Удивление?

— Я уже говорил. Покоя. Тишины.

— А если бы ты мог выбрать не просто покой, а... ну, жизнь? Обычную человеческую жизнь? С работой, с домом, с... с кем-то рядом?

Он долго молчал. Потом поставил чашку и посмотрел на меня серьезно, без обычного сарказма.

— Ты задаешь опасные вопросы, Варвара.

— Почему?

— Потому что иногда мечты сбываются. И не всегда это хорошо.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что за этим вечным брюзжанием, за сарказмом и вредностью, скрывается кто-то другой. Кто-то, кто очень устал. И очень хочет домой. Только не знает, где этот дом.

— Иди уже, отдыхай. А нам с Светланой нужно обсудить... — он запнулся, — ...вред пророщенных зерен для организма бессмертного существа.

Света рассмеялась.

— Спорим, я смогу тебя переубедить?

— Спорим, умрешь раньше, чем это случится? — парировал он, но беззлобно, почти нежно.

Я вышла из кухни, прижимая к себе букет. В комнате пахло медом и чем-то неуловимо волшебным. За спиной слышались их голоса — Светины звонкие, Камиля ворчливые, и в этом шуме было столько жизни, сколько я не чувствовала за все последние годы.

Я посмотрела на букет, на билет из кинотеатра, все еще лежащий в сумке, и улыбнулась.

Завтра будет свидание.

Я легла в кровать и долго смотрела в потолок. В голове крутились слова Максима: «Иногда мы хотим чего-то для других сильнее, чем для себя».

И где-то глубоко внутри, в самой темной и тихой части души, начала зарождаться мысль. Пока еще робкая, неуверенная. Но уже не отпускающая.

Может, в этом и есть счастье? Не в отсутствии желаний, а в том, что они — вот они, рядом. Простые. Теплые. Настоящие.

Кажется, моя идеальная жизнь только начиналась. И, судя по запаху гари из кухни и голосам спорщиков, скучно не будет точно.

А в гостиной, проводив Светку, в кресле у окна, сидел четырехтысячелетний джинн, смотрел на звезды и впервые за долгие века думал не о чужих желаниях, а о своем собственном.

Которое, кажется, начинало сбываться. Самым неожиданным образом.

Камиль

Я врал.

Врал, когда говорил Варваре, что Светлана — стихийное бедствие, от которого хочется спрятаться в шкатулку и не вылезать до следующего ледникового периода. Врал, когда закатывал глаза при её появлении. Врал, когда жаловался на её энтузиазм, на её «прану», на её дурацкие попытки «исцелить» мою древнюю, уставшую душу.

Истина, как это часто бывает, была куда более унизительной для существа моего возраста и интеллекта.

Я ждал её прихода.

Это открытие поразило меня самого где-то на третьей неделе нашего «сосуществования». Я сидел в кресле, делал вид, что читаю новости в Варварином планшете (новости, надо сказать, с тех пор как я в последний раз интересовался жизнью смертных, стали ещё абсурднее), и поймал себя на том, что прислушиваюсь к шагам за дверью. К её шагам. Лёгким, быстрым, будто она не шла, а танцевала.

Когда дверной звонок взорвал тишину своей пронзительной трелью, я почувствовал, как где-то в районе солнечного сплетения что-то неприлично ёкнуло.

— Варь, привет! — донеслось из прихожей. — О, а где наша мумия? В кресле мумифицируется?

Я вздогнул, нацепил на лицо маску многострадальной усталости и вышел в коридор.

— Во-первых, мумии были в Египте. Я родом из Междуречья. Это принципиально другая школа бальзамирования и, соответственно, другой уровень сарказма. Во-вторых, Варвары нет. У неё свидание с тем симпатичным... стражем порядка, — я скривился, изображая крайнюю степень презрения к этому факту.

Хотя, если честно, страж оказался не так уж плох.

Я, конечно, никогда бы не признался в этом вслух, но за последние тринадцать часов я успел оценить его по двести сорока шести параметрам. Внешность (твердая четверка с натяжкой, но для его эпохи — вполне), стрессоустойчивость (после паркетного желе не сбежал и даже не попросился в психиатрическую лечебницу — зачет), манера держаться с Варварой (не хамоват, не развязен, смотрит с уважением — плюс в карму), способность быстро адаптироваться к нестандартным ситуациям (джинн в шкафу — ок, принял, работаем дальше), качество обуви (шнурованные ботинки, начищены, но без фанатизма — говорит о практичности), тембр голоса (низкий, уверенный, без истеричных ноток — для переговоров с возбужденными гражданами сгодится)...