Мы шли по широкому проспекту, потом свернули в переулки, где стало тише и темнее. Старые дома, облупившаяся лепнина, арки, ведущие в зелёные дворы. Где-то во дворе играла музыка. Не дурацкая попса, что везде, а что-то старое, джазовое, с хрипотцой.

— Нравится? — тихо спросила Света.

Я задумался. Честно.

— Знаешь... — я замедлил шаг, разглядывая фасад доходного дома начала прошлого века с причудливыми маскаронами над окнами. — Я всегда ненавидел современность. Считал её поверхностной, шумной, лишённой души. Но сейчас... Сейчас я вижу, что она просто другая. Не хуже и не лучше. Просто другая.

— Комплимент Москве от древнего джинна! — усмехнулась Света. — Надо записать в блокнотик.

— Не язви, — беззлобно одёрнул я. — Я серьёзно. Раньше города строились для богов, для царей, для демонстрации величия. А этот... он будто для людей. Неудобный, суетливый, но для людей. Вон там, — я кивнул на окна, — кто-то кормит ребёнка. А там старушка смотрит телевизор. А здесь студенты зубрят экзамены. А в этом окне влюблённые пьют чай на кухне.

Я перевёл взгляд на неё. Она смотрела на меня с выражением, от которого у меня внутри всё плавилось.

— И это... — я запнулся, подбирая слово, — ...это не так уж плохо. На самом деле.

— Ты становишься человеком, Камиль, — тихо сказала она.

— Упаси Будда, — фыркнул я, но без убедительности. — Я просто... расширяю горизонты, как ты говоришь.

— Ага, — она прижалась к моему плечу. — Конечно.

Мы шли дальше. Я чувствовал тепло её руки, слышал её дыхание, и вдруг поймал себя на мысли, что этот город, который я так долго презирал, сейчас кажется мне почти прекрасным. Потому что в нём есть она. Потому что мы идём вдвоём по ночным улицам, и я несу в пакете кувшин, который слепил своими руками впервые за четыре тысячи лет.

У метро «Кропоткинская» мы остановились, глядя на огромный храм, подсвеченный прожекторами. Он парил в темноте, золотые купола отражали свет фонарей.

— Красиво, — выдохнула Света.

— Я видел, как строили храм в Иерусалиме, — сказал я. — Видел Парфенон в день открытия. Видел, как возводили собор Парижской Богоматери. — Я помолчал. — Но этот... в нём есть что-то своё. Русское. Тяжёлое, но красивое.

— Ты точно становишься человеком, — хмыкнула Света.

Я не ответил. Я смотрел на храм, на ночное небо над ним, на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь городскую засветку, и думал о том, что, может быть, стать человеком — не самое страшное наказание.

Особенно если рядом есть она.

— Спасибо тебе, — наконец сказал я.

— За что?

— За то, что... — я запнулся, подбирая слова, которых в моём лексиконе не было уже очень давно. — За то, что видишь во мне не джинна. А...

— Человека? — подсказала она.

— Хотя бы намёк на него, — усмехнулся я.

Она остановилась, повернулась ко мне. В свете фонаря её лицо казалось нереальным, сотканным из света и теней.

— Камиль, ты самый живой человек из всех, кого я знаю. Да, ты ворчишь, саркастичничаешь и поёшь по утрам так, что у соседей кот впадает в экзистенциальную депрессию. Но ты, в отличие от многих, не боишься быть собой. И это... это прекрасно.

Она встала на цыпочки и поцеловала меня в щёку. Медленно, нежно, совсем не так, как в прихожей Варвариной квартиры.

Я замер.

А когда она отстранилась, в её глазах плясали чертики.

— Ну что, древний, проводишь меня до дома? Или боишься, что я затащу тебя на ночную медитацию?

— Боюсь, — честно признался я. — Но иду.

Она рассмеялась, и этот смех был лучшей музыкой, что я слышал за последние четыре тысячи лет. Даже лучше вавилонских арф. Даже лучше песен, которые пели жрицы в храмах Иштар.

Мы пошли дальше, и я поймал себя на мысли, что держу её под руку уже не из вежливости, а потому что мне это нравится. Потому что её тепло, её энергия, её сумасшедшая жизнерадостность — это то, чего мне не хватало всё это время.

Перед её подъездом мы остановились.

— Ну всё, древний, — сказала она, глядя на меня снизу вверх. — Спасибо за компанию. Было... волшебно.

— Это тебе спасибо, — ответил я.

— Приходи ещё, — она улыбнулась. — На мастер-класс. Будешь моим почётным гостем.

— Приду, — пообещал я.

И, прежде чем успел подумать, наклонился и поцеловал её сам. В губы. Осторожно, почти невесомо, будто пробуя на вкус.

На секунду она замерла. А потом ответила.

В этом поцелуе не было магии. Не было искр, летящих с пальцев, не было трансформаций реальности. Было только тепло. И нежность. И что-то такое, отчего моя четырёхтысячелетняя душа, казалось, впервые за всё это время сделала вдох.

— Ух ты, — выдохнула она, отстраняясь. — А ты умеешь.

— Четыре тысячи лет практики, — усмехнулся я. И снова соврал. Я не целовался с хорошенькой женщиной уже очень давно.

— Спокойной ночи, Камиль.

— Спокойной ночи, Света.

Я смотрел, как она скрывается в подъезде, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, давно забытое, почти невозможное для существа вроде меня.

Надежда.

Я шёл обратно, прижимая к себе кувшин, и думал о том, что жизнь, даже такая длинная и бессмысленная, как моя, иногда преподносит сюрпризы.

Варвариной квартиры я достиг уже под утро. Светало. Из спальни доносилось мирное дыхание. Хозяйка вернулась со своего свидания и спала, явно довольная жизнью.

Я тихо прошёл на кухню, поставил кувшин на стол, сел напротив и долго смотрел на него. На идеальные линии, на тонкие стенки, на узор, который мои пальцы вывели сами, повинуясь древней памяти.

Потом перевёл взгляд на окно, за которым занимался рассвет.

И впервые за четыре тысячи лет у меня появилось желание, которое я хотел исполнить не для кого-то другого, а для себя.

Я хотел, чтобы это повторилось. Чтобы снова увидеть её. Чтобы снова держать её за руку. Чтобы снова поцеловать.

Я, Камиль, джинн, саботажник и циник, влюбился.

И это было страшнее всего, что я пережил за свои бесконечные годы.

Потому что я знал, чем это может закончиться. Я видел, как умирают люди. Как они стареют, болеют, исчезают, оставляя после себя только память.

Я не хотел снова через это проходить.

Но, глядя на кувшин, на этот остывший кусок глины, в котором, как сказала Света, была моя душа, я понимал: выбора нет.

Я уже прошёл.

И обратной дороги нет.

Я была счастлива. Абсолютно, беззастенчиво, до звона в ушах счастлива.

Последние две недели походили на акварельный рисунок, где все краски вдруг стали ярче, а линии мягче. Мы с Максимом виделись почти каждый день. Он заезжал после дежурства, мы пили чай на моей кухне (теперь уже без внезапных материализаций джинна, что было несомненным прогрессом), гуляли по улочкам, говорили ни о чем и обо всем сразу. Он оказался смешным, несмотря на свою усталость. И чутким. И надежным. Совсем как мой папа.

Света сияла. Она вообще всегда сияла, но теперь это сияние стало каким-то… особенным, что ли. Она таскала Камиля на свои мастер-классы, на йогу (он ворчал, но ходил), на выставки и даже на какой-то экспериментальный спектакль, где актеры полтора часа ползали по сцене и изображали камни. Я ждала, что после этого он проклянет все живое, но Камиль вернулся задумчивым и, кажется, довольным. Сказал только: «В Уре жрецы делали то же самое, но с большей верой в результат».

Они были странной парой. Солнечный ураган и ходячее четырехтысячелетнее «Вообще-то я говорил». Но, глядя на них, я чувствовала, как в груди разрастается что-то теплое и уютное. Как будто моя идеальная жизнь наконец-то обрела недостающие детали пазла.

В то утро я собиралась в студию. Нужно было доделать проект для одного въедливого заказчика. Солнце светило просто неприлично ярко, птицы заливались за окном, и даже вечно недовольная Лидия Петровна, выгуливая своего кота (который, кстати, с некоторых пор перестал транслировать философские монологи и только презрительно щурился), кивнула мне вполне миролюбиво.