— Ты знаешь, что это из-за джинна, — сказал он почти спокойно, пока мы шли через этот людской водоворот, и никто, абсолютно никто не обращал на нас внимания. У каждого здесь было свое горе, своя битва, и чужая женщина с бледным лицом, которую ведет за руку небритый мужчина, была всего лишь еще одной тенью в этом царстве боли.

Охранник, пожилой, с усталыми глазами, скользнул по нам равнодушным взглядом и снова уставился в монитор. Для него мы были просто еще одной парой. Отец и дочь, муж и жена, брат и сестра. Те, кто пришел к своему больному и уходит ни с чем.

— Я знаю, что он у тебя живет. Я видел видео. Не надо врать, что это монтаж.

Я молчала. Мы поднялись на лифте на четвертый этаж, прошли по длинному коридору, пахнущему хлоркой и лекарствами. Здесь было тише. Только шарканье тапочек, только приглушенный плач из-за закрытых дверей. Он вел меня за руку, не оборачиваясь, и в его спине, в напряженных плечах было столько сосредоточенной, почти безумной решимости, что я не решалась вырваться. Знала, что это бесполезно. Человек, который готов на все, не остановится ни перед чем. Даже перед моим криком в переполненном холле.

Он остановился у двери палаты. Дернул ручку, пропустил меня вперед и закрыл дверь за нами.

Внутри было тихо. Только пикал монитор у кровати, отсчитывая удары сердца, и капала капельница. На кровати под тонким одеялом лежал мальчик. Лет десяти, не больше. Худой, бледный, с темными кругами под глазами и потрескавшимися губами. Его лицо было похоже на лицо мужчины. Тот же разрез глаз, та же линия подбородка.

— Сын, — сказал мужчина, и голос его дрогнул. — Его зовут Сережа. Он болен. Очень болен. Доктора сказали... — он запнулся, сглотнул, — сказали, что ничего не могут сделать.

Я смотрела на мальчика, и внутри у меня все сжималось. Я вспомнила Алису в музыкальной школе, ее косички, ее скрипку, ее веру в чудеса.

— Загадай желание, — сказал мужчина. Теперь он стоял передо мной, загораживая свет, и в его глазах горел огонь, который я видела в машине. — Загадай, чтобы он выздоровел.

Я отшатнулась.

— Я не могу.

— Можешь! — он схватил меня за плечи, встряхнул. — У тебя есть джинн! Я видел, что он делает! Он может все! Загадай, чтобы Сережа встал с этой кровати! Чтобы снова стал здоровым! Чтобы он...

— Я не могу! — я вырвалась, отступила к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Вы не понимаете. Магия так не работает.

— Как не работает? — его лицо исказилось. — Он же джинн! Он исполняет желания! А джинны могут все! Я читал об этом. Да, всегда есть цена. Я заплачу!

— Исполняет, — я заставила себя говорить спокойно, хотя внутри все дрожало. — Но желание должно быть искренним и эгоистичным. Я должна хотеть чего-то для себя всем сердцем. А спасти вашего сына... — я посмотрела на мальчика, на его бледное лицо, на тонкие руки поверх одеяла, — это не мое желание. Это ваше.

Он смотрел на меня, и в его глазах медленно угасал тот безумный огонь, сменяясь чем-то другим. Отчаянием. Чистым, голым, беспомощным отчаянием.

— Ты не хочешь, — сказал он глухо. — Ты просто не хочешь тратить желание на чужого ребенка.

— Дело не в том, хочу я или нет! — воскликнула я, чувствуя, как в голосе прорезаются злые, отчаянные нотки. — Я не могу заставить себя желать этого! Понимаете? Не могу! Желание не кран, который можно открыть и закрыть по команде. Оно или есть, или его нет. А у меня его нет. Потому что... — я замолчала, потому что говорить дальше было жестоко.

Он отвернулся. Подошел к кровати, опустился на стул, взял сына за руку. Его плечи дрожали.

— Четыре года, — сказал он тихо. — Четыре года мы боремся. Операции, химия, переливания. Он такой сильный, Сережа. Так держался. А теперь... — он провел рукой по лицу, вытирая слезы, которых я не видела, но чувствовала в каждом его слове. — Теперь доктора сказали, что все. Что больше ничего не могут. Что осталось... недели. Может, месяц.

Я стояла у стены и смотрела на них. На отца и сына. На двух человек, которые держались друг за друга в пустой, казенной палате, пахнущей смертью и безнадежностью.

— Вы можете себе представить? — он поднял на меня глаза. Они были красные, опухшие, бесконечно усталые. — Вы можете себе представить, каково это? Смотреть, как твой ребенок умирает, и ты ничего не можешь сделать?

Я молчала. Потому что не могла. У меня не было детей. Я никогда не теряла никого, кто был бы моей плотью и кровью. Я не знала этой боли. И не хотела знать.

— А потом вдруг это видео, — продолжал он. — И я понял, что это не монтаж. И у меня появилась надежда.

— И вы решили меня похитить, — тихо сказала я.

— А что мне оставалось? — он почти крикнул, и мальчик на кровати вздрогнул во сне. — Прийти к вам и вежливо попросить? «Извините, не могли бы вы потратить одно из трех ваших желаний на моего умирающего сына?» Вы бы согласились?

Я молчала.

— Вот именно, — он усмехнулся, горько, безнадежно. — Вы бы сказали тоже самое, что говорите сейчас. А я бы ушел и через месяц похоронил сына.

Он встал. Подошел ко мне, и я не отступила. Смотрела ему в глаза, и в них не было злобы. Была только боль. Такая огромная, что она не помещалась в нем, расплескивалась наружу, заставляя его совершать безумные, отчаянные поступки.

— Я знаю, что поступил неправильно, — сказал он. — Я знаю, что это преступление. Знаю, что меня посадят. Мне плевать. Я готов сесть, если Сережа будет жить.

— Но я не могу, — повторила я, и голос мой дрогнул. — Я правда не могу. У меня даже мои желания не исполнялись, потому что я ничего для себя не хотела. И даже если я смогу заставить себя захотеть спасти чужого ребенка... это не эгоистичное желание. Как бы ужасно это ни звучало.

Он смотрел на меня. И в его глазах медленно угасала надежда, сменяясь чем-то тяжелым, безнадежным.

— Ты жестокая женщина, — сказал он наконец.

— Я честная, — ответила я. — Это другое.

Он отвернулся, снова подошел к кровати. Сел на стул, взял сына за руку. Я видела его профиль, освещенный тусклым ночником. Видела, как дрожат его плечи. Как он беззвучно плачет, уткнувшись в одеяло.

— Сереженька, — прошептал он. — Сережа, прости меня, папку дурака. Не успел я. Не смог.

В палате было тихо. Только пикал монитор. Только капала капельница. Я знала, что Максим и Камиль пытаются меня найти. А я стояла у стены и смотрела на чужое горе, которое не могла облегчить.

Не потому что не хотела.

А потому что не могла.

Потому что магия, как и жизнь, не терпит фальши. И желание, рожденное не сердцем, а чувством долга или жалости, остается просто словами. Пустыми. Мертвыми.

— Я попробую, — услышала я свой голос и удивилась. Я не собиралась этого говорить. Но слова вырвались сами, будто кто-то другой говорил моими губами. — Я не обещаю. Но я попробую.

Он поднял на меня глаза. В них снова загорелась та искра, от которой у меня заныло под ложечкой. Надежда. Страшная, всепоглощающая, способная раздавить сильнее любого отчаяния.

— Правда? — прошептал он.

— Правда, — сказала я, и в этот момент дверь палаты с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Максим. За его спиной — Камиль. И в глазах джинна было то, чего я никогда там не видела. Страх. Настоящий, живой, человеческий страх.

За меня.

Максим был бледный, с бешеными глазами, в которых плескался еще не остывший страх. Камиль стоял, напряженный, как струна, с лицом, застывшим в той пугающей маске, которую я видела лишь раз, когда он говорил о своем бессилии перед чужим желанием.

— Выйдем, — сказала я им. — В коридор. Пожалуйста.

Мой голос прозвучал ровнее, чем я себя чувствовала. Где-то за спиной, у кровати, сидел несчастный отец, вцепившись в руку сына, и не поднимал головы. Ему было не до нас. Ему было до Сережи, до каждого его вздоха, до каждого писка монитора.

Максим шагнул ко мне, но я покачала головой и вышла первой.