Коридор больницы был пуст в этот час. Только дежурная медсестра в конце, склонившаяся над журналом, только тусклый свет ночников под потолком, только запах лекарств и тишина. Тишина, в которой так громко звучали шаги.

Я отошла подальше от палаты, к высокому окну в торце. За ним горела огнями ночная Москва, шумели машины и жизнь. Такая далекая сейчас, будто я смотрю на нее с другого берега.

Максим догнал меня первым. Не сказал ни слова. Просто схватил в охапку, прижал к себе так сильно, что затрещали ребра, и замер. Я чувствовала, как колотится его сердце где-то у самого моего уха, как вздымается грудь, как дрожат руки, сжимающие мою спину.

— Ты в порядке? — спросил он в мои волосы. Глухо, сдавленно, будто боялся услышать ответ.

Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая такой знакомый, такой родной запах, дарящий ощущение безопасности.

— Да, — выдохнула я. — Всё хорошо.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Его взгляд скользнул по моему лицу, по синяку, который, наверное, уже проступил на запястье, по спутанным волосам. Потом он снова притянул меня к себе и поцеловал.

Жестко, почти больно, с таким отчаянием, будто я только что вернулась с того света. Я отвечала, чувствуя, как дрожат его губы, как пальцы впиваются в мою спину, не желая отпускать.

Сбоку донеслось деликатное покашливание. Камиль стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону с видом человека, который готов провалиться сквозь землю, но не может, потому что его магия вдруг отказала от смущения.

— Я, конечно, всё понимаю, — пробормотал он, не глядя на нас. — Радость от воссоединения, эндорфины, адреналин. Но у нас, возможно, есть более насущные проблемы, чем демонстрация ваших чувств.

Я отстранилась первой. Максим не отпустил. Просто перехватил мою ладонь, сжал, будто боялся, что я исчезну.

— Варь, — голос его сел. — Что здесь происходит? Кто этот мужчина? Зачем он...

— Потом, — перебила я, погладив его пальцы. — Сначала выслушайте оба.

Я рассказала всё. Про мужчину, про его сына, про четыре года борьбы, про безнадежность. Про то, как увидел в интернете Светкино видео. Про то, как он меня похитил, потому что не видел другого выхода.

Камиль слушал, не перебивая. Его лицо медленно менялось, уступая место той тяжелой, древней усталости, которую я научилась читать в нем за эти два месяца.

— Он хочет, чтобы ты пожелала исцеления его сыну, — резюмировал Камиль, когда я закончила.

— Да.

— Ты не можешь.

— Знаю.

— Даже если бы ты очень захотела, это желание не для себя. Оно для другого. Магия не сработает. Я уже объяснял.

— Знаю, — повторила я. — Но если бы ненадоло сделать его твоим хозяином? Знаю, звучит ужасно, меня саму коробит от этих слов, но... Он бы сам загадал желание. Это возможно?

Камиль посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Нет, — сказал он. — Контракт не передается, как эстафетная палочка. Я привязан к тебе, Варвара. Пока ты жива и пока не исполнены твои желания — я твой. Сменить хозяина можно только в двух случаях.

— В каких? — спросил Максим.

— Если хозяин умрет, — жестко сказал Камиль. — Или если желания будут исполнены. Других вариантов нет.

— То есть... — я сглотнула, — никак?

— Никак, — Камиль развел руками. — Убивать тебя никто не будет, это точно. Даже в своем отчаянии этот человек не переступил черту. Он не преступник в классическом смысле. Он просто... отец, который схватился за соломинку.

— Но это не значит, что можно опустить руки, — сказала я упрямо.

— Варвара...

— Я знаю, что ты скажешь. Что правила не изменятся от того, как сильно я этого хочу. Что магия не терпит фальши. Что желание должно быть искренним и эгоистичным. Но посмотри на него, Камиль! — я кивнула в сторону палаты. — Он готов на всё. Абсолютно на всё. И если есть хоть один шанс, хоть маленькая лазейка...

— Нет лазейки, — отрезал Камиль. — Я знаю эти правила лучше, чем ты — свои эскизы. Они не меняются. И не прощают ошибок.

— А если попробовать? — тихо спросил Максим.

Камиль повернулся к нему.

— Что значит «попробовать»?

— Ну, — Максим почесал затылок, формулируя мысль, — Мы просто попробуем. Хуже-то не будет.

— Будет, — Камиль поморщился. — Если я попытаюсь исполнить желание, которое не соответствует правилам, может случиться всё что угодно. От банального "ничего не произойдет" до... — он запнулся.

— До чего? — спросила я.

— До катастрофы, — неохотно признал он. — Магия, направленная не туда, взрывается. Буквально. Я видел такое. Один хозяин пожелал счастья всем людям сразу. Искренне, между прочим. От всей души. Альтруист, мать его. Закончилось... В общем, этот город археологи пока еще не откопали.

Я моргнула.

— Ты сейчас серьезно?

— Абсолютно, — Камиль вздохнул. — С тех пор я зарекся исполнять желания, направленные на всеобщее благо. Себе дороже.

Мы замолчали. Я смотрела в окно на ночную Москву, на огни, на бесконечный поток машин, и думала о Сереже. О том, что его отец только что похитил незнакомую женщину, чтобы ее джинн спас ему жизнь.

— Давайте хотя бы попробуем, — сказала я наконец.

— А если не получится? — спросил Максим.

— Тогда будем думать дальше, — я посмотрела на Камиля. — Ты с нами?

Он молчал долго. Так долго, что я уже решила — нет, не пойдет, устал, не хочет, боится.

— Ладно, — сказал он наконец. — Попробуем. Но я ничего не обещаю.

— А мы и не просим, — я взяла Максима за руку и шагнула обратно к палате.

Камиль вздохнул. Тяжело, обреченно, с той самой интонацией, с которой когда-то соглашался идти на Светины мастер-классы. Но пошел за нами.

Я шла по больничному коридору, и каждый шаг давался мне так, будто я переставляла ноги по битому стеклу. Максим сжимал мою ладонь, Камиль молча следовал за нами, а в голове стучала одна-единственная, неотвязная мысль: «Только бы не разочаровать его. Только бы не стать в его глазах той самой».

Той, кто могла, но не захотела. Той, у кого была власть спасти ребенка, но она пожалела желание для себя. Той самой тварью, которая смотрит на чужое горе и отворачивается, потому что ей неудобно, страшно или просто лень.

Я вспомнила его глаза, когда он сказал: «Ты жестокая женщина». Не злые. Обиженные. Раздавленные. Как будто я лично отняла у него последнюю надежду. И ведь он был прав. Со своей колокольни, со своей болью, он был абсолютно прав. Потому что какая разница, как работают правила магии, когда у твоего ребенка остались недели?

Я не хотела быть той, кто уходит и оставляет после себя только пустоту. Не хотела, чтобы он запомнил меня как холодную, расчетливую женщину, которая побоялась испачкать руки о чужое несчастье. Я хотела… я хотела быть той, кто помогает. Той, кто может. Той, кто не отворачивается.

Но как заставить себя желать того, что не рождено в твоем сердце?

Мы почти дошли до двери палаты, когда я остановилась. Максим обернулся, Камиль поднял бровь. А я стояла посреди больничного коридора, смотрела на табличку с номером палаты, за которой лежал умирающий мальчик, и вдруг…

А что если... обмануть магию? Что если пойти не от того, чего я хочу, а оттолкнутся от того, чего я не хочу?

Камиль говорил, что тот мужчина был альтруистом. Но магия не работает без эгоистичных целей. Значит, цели его прошлого хозяина были... более чем эгоистичными.

Что если я захочу не просто спасти Сережу? А захочу спасти всех. Я хочу быть той, кто создаст лекарство. Той, чье имя будут писать в учебниках. Той, на кого будут смотреть матери больных детей с надеждой, а не с отчаянием. Я хочу, чтобы мой портрет висел в институтах, а мои исследования спасали сотни, тысячи детей по всему миру. Я хочу, чтобы этот несчастный отец смотрел на меня и видел не «жестокую женщину», а человека, который сделал невозможное.

Это эгоистично?

Да.

Чудовищно эгоистично.

Я хочу быть героем. Не для кого-то. Для себя.