И тут Камиль взорвался. По-настоящему.

— Да что ты понимаешь, страж! — выкрикнул он, и его голос эхом разнесся по гостиной. — Я всего лишь вещь! Инструмент для исполнения чужих желаний! У вас у всех есть свобода! Вы можете делать, что хотите, жить, как хотите, любить, кого хотите! А я? . — Я даже не знаю, чего хочу! Или знаю, но не могу этого получить!

Он провел дрожащей рукой по лицу и замолчал. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.

— Я ведь, оказывается, и человеком стать могу. Снова, — продолжил он тише, почти шепотом. — Варвара доказала, что ее желание, которое направлено не на нее, а на счастье другого, работает. А значит и для меня хозяева могли загадать. Чтобы я стал человеком. — Он поднял глаза на меня, и в них была такая тоска, что у меня сердце разрывалось. — Вот только кто мне ее даст, а? Ты же не захочешь и второе желание на другого тратить.

Сначала я просто не поняла, что он сказал. Слова долетали до меня, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. «Ты же не захочешь». Что значит «не захочешь»? Он что... он что, серьезно?

А потом до меня дошло.

И меня накрыло.

Я стояла посреди гостиной, смотрела на Камиля, и впервые в жизни захотела купить ружье! Чтобы пристрелить этого... я даже не знала, как его назвать!

— Ты... — мой голос сорвался. — Ты правда так думаешь?

Камиль поднял бровь. Этим своим вечным, саркастичным жестом, который обычно выводил меня из себя. Но сейчас я не злилась. Я была в ярости.

— Ну ты и козел!

— Варвара...

— Нет, ты ответь! — я шагнула к нему, и он, не ожидая такого напора, отступил на полшага. — Ты сейчас серьёзно? После всего, что было? После того, как мы два месяца жили в одной квартире, пили вместе кофе, ругались, мирились, я терпела твоё пение по утрам... — голос дрожал, но я не могла остановиться. — Ты думаешь, я пожалею для тебя желание?

— Все так поступали, — тихо сказал он.

— А я не все! — я почти кричала, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что соседи уже, наверное, прикладывают ухо к стене. Но мне было плевать. — Ты действительно меня считаешь...? Боже! Я, по-твоему, что, только и думала: «О, нет, только не моё желание, я его для чего-то более важного приберегу»?

— Варвара...

— Да что «Варвара»?! — я уже не кричала, я орала. Где-то за спиной Максим кашлянул, но я даже не обернулась. — Типичный мужик! Сам все за меня решил, сам обиделся! Сам в депрессию впал! И даже меня не спросил! Нет, ты мне скажи, у тебя что, языка нет?

Камиль молчал. Его лицо могло конкурировать с побелкой, губы были сжаты в тонкую линию, но в глазах... в глазах была растерянность. И стыд. От этого лишь сильнее хотелось звездануть лопатой промеж глаз.

— Ты обидел меня, — сказала я уже тише, чувствуя, как ярость медленно отступает, оставляя после себя горькое, противное послевкусие. — Очень обидел. Тем, что усомнился во мне и что подумал... что я могу быть такой.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала.

— Мы лето прожили вместе. Я твои утренние арии в душе терпела. И ты смеешь думать, что я не захочу сделать тебя человеком?

В комнате стало тихо. Очень тихо. Даже часы, кажется, перестали тикать.

Камиль стоял, опустив плечи, и смотрел куда-то в пол.

— Я не... — начал он и запнулся. — Я не думал, что... что ты... — он поднял на меня глаза. В них больше не было сарказма. Был просто растерянный человек, который не знал, как попросить о помощи.

— Ты не подумал, что я тебя люблю? — тихо спросила я. — Как друга или как брата.

Он молчал.

— Дурак ты, Камиль, — сказала я, шагнула к нему ближе и обняла. Его руки всё же обвили мою спину, и он выдохнул.

— Прости, — прошептал он куда-то мне в макушку. — Я... не привык, чтобы кто-то... чтобы меня...

— Знаю, — я отстранилась, посмотрела ему в глаза. — Но пора привыкать.

За моей спиной кашлянул Максим. Мы с Камилем одновременно повернулись к нему. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, с улыбкой, которая была одновременно и счастливой, и немного злой.

— Вы тут много-то не обнимайтесь! Это моя девушка, а у тебя своя имеется.

Камиль хмыкнул. Впервые за эту долгую, тяжёлую неделю.

— Хорошо, страж.

Он отстранился, и я увидела, как его лицо медленно меняется. Сарказм, который служил ему броней, сползал, обнажая уязвимость. А с ней и надежду.

— Ну что, готов вновь стать человеком? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Есть у меня идея, как правильно загадать.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом закрыл глаза и выдохнул.

— Давно готов, — сказал он тихо.

В квартире Варвары. Год спустя

Октябрь в этом году выдался на редкость щедрым. Солнце висело над Москвой низко и приятно грело. И даже вечные пробки на Садовом не раздражали, а казались неотъемлемой частью какого-то большого, уютного действа. Я поймала себя на мысли, что напеваю, раскладывая по тарелкам оливье, которое Камиль называл «гастрономическим преступлением против человечества». Однако, это не помешало ему уминать салат за обе щеки в Новый год, делая вид, что его заставляют силой.

Квартира пахла моими любимыми мандаринами и выпечкой. На полке, где раньше стояла шкатулка, с которой собственно все и началось, теперь красовалась ваза с пушистыми ветками. Света притащила с какой-то своей выставки, и сказала, что «это инсталляция про быстротечность счастья». Я не спорила. За этот год я научилась не спорить по пустякам. Берегла силы. И нервы.

— Макс, неси шампанское! — крикнула я в сторону кухни. — И смотри, чтобы Камиль снова не начал колдовать. В прошлый раз гости вместо тоста полчаса наблюдали, как его бокал танцует ламбаду.

Из кухни донеслось басовитое: «Это был художественный перформанс, Варвара! Твоё поколение просто не доросло до понимания высокого!»

Эх! Ничего не меняется!

Максим появился в дверях с двумя бутылками в руках. За год он почти не изменился. Всё так же устало-добрые глаза, лёгкая щетина, которая делала его похожим то ли на художника, то ли на бандита. Только счастливее стал. И морщинки вокруг глаз разгладились.

— Там твоя бывшая собственность? — спросил он, кивая в сторону балкона.

— Камиль? Да, курит. — я вздохнула. — Говорит, что я его нервирую своей суетой. Это при том, что это он сам уже четвёртый раз перекладывает вещи в роддом. Хотя у Светы только шестой месяц!

Максим усмехнулся, поставил бутылки на стол и вдруг, без лишних слов, подошёл и поцеловал меня в висок. Просто так. От этого жеста я всегда млела, хотя мы уже год как жили вместе. И четыре дня, как помолвлены.

— Ты чего? — спросила я тихо.

— Да так. Хорошо, что ты у меня есть, — ответил он.

С балкона донёсся шум. Сначала приглушённый спор, потом звонкий, смешливый голос Светы, а следом — возмущённое фырканье Камиля.

— Я же тебе говорила, не трогай сигареты! — кричала Света, вваливаясь в комнату.

Она была прекрасна в своём нелепом, огромном, вязаном платье песочного цвета, из-под которого торчали ноги в пушистых шерстяных носках (Камиль утверждал, что это «варварство»). Живот у неё уже заметно округлился, а походка стала такой по-пингвиньи милой.

За её плечом возник Камиль. Без привычной льняной рубашки, а в простом свитере грубой вязки, который явно связала сама Света. Он выглядел… как обычный мужчина. Уставший, немного нервный, с тёмными кругами под глазами. Но живой. Без той вечной, вселенской тоски, которая была его вторым «я» целых четыре тысячи лет.

— Она спрятала мои сигареты, — пожаловался он мне тоном ребенка, у которого отобрали любимую игрушку. — И утверждает, что никотин вреден для внутриутробного развития. Хотя я ей сто раз объяснял, что моя магия…

— Колдовать тебе нельзя, — перебила Света, усаживаясь в кресло и тяжело дыша. — Ты же сам говорил. После того как Варя загадала желание, у тебя что ни заклинание — то крякозябра.