— А ты знаешь? — огрызнулась Варвара.

— Я знаю, чего я хочу. Покоя. Но, увы, это не считается желанием хозяина, — он отхлебнул кофе, и в этом жесте была вся четырехтысячелетняя скорбь.

Я, чувствуя, что нужно срочно вернуть разговор в материальную плоскость, неуверенно предложил:

— Может, новая машина? Квартира побольше?

Варвара покачала головой.

— Машина мне не нужна, пробки. Квартира… эта моя, она моя. Я ее обустраивала годами. Зачем мне другая?

Камиль кивнул в мою сторону с почти одобрительным взглядом, будто констатируя: «Ну, хотя бы попытался». Мы сидели в тягостной тишине, которую нарушал только слишком громкий, навязчивый запах ромашек из букета на столе. Он пах ненормально, как и всё вокруг.

И тут в дверь позвонили. Все вздрогнули. Все, кроме Камиля.

— Наверное, соседи, — сказал он с мрачным удовлетворением. — Снизу стучали по батарее. Думаю, их смутил кратковременный эффект зыбкого пола. Или философствующий кот. Или оба фактора сразу.

Варвара посмотрела на меня с такой мольбой и отчаянной надеждой, что я, человек в форме, каким-то чудом знаю, что делать. Отказать я не смог. Встал, автоматически поправил китель и пошел открывать дверь.

На пороге стоял Сергей Озерской, сосед этажом ниже. Его досье в моей памяти открылось мгновенно: папка с заявлениями о шуме, пьяных дебошах и битых бутылках. Сейчас его лицо было красно не от алкоголя, а от чистого, праведного возмущения.

— Ага-а! Полиция уже тут! — выдохнул он на меня перегаром. — Ну и шо это было, а?! У нас тут полчаса назад тряслось всё! Люстра качалась, как в шторм! А из квартиры Исаевой орал кто-то… не по-русски! И кот мой, Марсик, теперь на балконе сидит, на стену смотрит и орет, что «экзистенция бессмысленна»! Это что за беспредел?! Она тут секту какую организовала, что ли?!

За его спиной маячила любопытная, как сыр в мышеловке, физиономия Лидии Петровны.

Я глубоко, всем нутром, вздохнул. Это был мой район. Моя работа. Мой, мать его, личный, персональный абсурд.

— Гражданин Озерской, всё в порядке. Зайдите, пожалуйста, к себе. Ситуация под контролем.

— Не пойду я! Это что тут… — начал он, раздуваясь, но в этот момент из-за моей спины в проём двери, словно солнечный зайчик в подворотне, проскользнула Светлана с сияющей, готовой осчастливить всех и вся улыбкой.

— О, соседи! Здравствуйте! Простите за беспокойство! У Вари просто… гость из очень дальней страны! Очень эмоциональный, творческая личность! Мы всё сейчас успокоим, обещаю!

Сергей, перевел взгляд за моё плечо, вглубь прихожей. Там, не вставая с кресла, сидел Камиль. Он просто поднял свою фарфоровую чашку в нашем направлении. Небрежный, ироничный жест, полный такого немыслимого для нашей хрущёвки аристократического высокомерия, что Сергей физически сдулся. Дорогая рубашка, холодный, уставший от мира взгляд — это явно не был его контингент.

— Заграничный… — неуверенно пробурчал он, отступая на шаг. — Ну, чтоб тихо было. А то я… я ещё позвоню!

— В полицию? — уточнил я сухо, указав большим пальцем на свой китель. — Она уже здесь.

Он что-то невнятно пробормотал, развернулся и поплёкся к себе, уводя за собой разочарованную, недополучившую зрелища Лидию Петровну.

Я закрыл дверь. Повернул оба замка с таким чувством, будто запечатываю портал в ад. Опустошение накатывало тяжёлой, густой волной. Я отчётливо понял, что моя служебная записка по этому делу станет легендой отдела. Её будут тайно читать в курилке, а потом смотреть на меня с жалостью и страхом. А после определённо отправят на медицинское освидетельствование.

Мысли об этом приобрели кристальную ясность, когда в коридоре вдруг зашипел, заворчал и заскрежетал старый чугунный радиатор. Он выстукивал морзянкой чётко, с интервалами: «Т-А-К… С-К-У-Ч-Н-О…».

Камиль бросил на батарею взгляд, от которого могла бы рассыпаться в пыль целая цивилизация. Шипение прекратилось, будто его и не было.

Да. Определённо отправят. И, чёрт побери, они будут правы.

Месяц спустя

Меня разбудило пение. Хотя для звука, рожденного где-то на стыке тоскливого завывания ветра в печной трубе, скрежета несмазанных колес по рельсам и душераздирающих попыток умирающего тюленя воспроизвести арию из «Травиаты», это слово слишком благозвучно. Источник находился в ванной комнате и был прикрыт дверью, что лишь придавало этому действу сюрреалистическую, приглушенную акустику.

Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как утренняя дрема разбивается о скалы этой какофонии. Было воскресное утро. Солнечный свет заливал спальню, за окном щебетали птицы — идиллическая картина, испорченная вокальными упражнениями бессмертного существа в моей душевой кабине.

— Ка-а-а-миииль! — хрипло крикнула я в стену, зарывшись лицом в подушку. — Ты... прекрати!

Ответом был лишь новый, еще более пронзительный вибрирующий пассаж, закончившийся фальшивым, срывающимся в хрип пиано. Похоже, он дошел до кульминации.

Я не выдержала. Сбросив одеяло, я босиком прошлепала в коридор и с размаху толкнула дверь в ванную. Пар густыми клубами вырвался навстречу, и в этом влажном, горячем тумане, как призрак из плохо поставленной оперы, вырисовывалась высокая фигура под душем.

— Камиль! — рявкнула я, перекрывая шум воды и его трели. — В семь утра в воскресенье?! Серьезно?!

Стеклянная дверь душевой приоткрылась, и оттуда высунулось мокрое, недовольное лицо с налипшими на лоб темными прядями. Мыло стекало по виску.

— Ты снова нарушаешь мой утренний ритуал, — заявил он с обидой в голосе, будто я ворвалась в святая святых. — Водные процедуры в сочетании с вокальной импровизацией — лучший способ настроить вибрации на предстоящий день.

— Это не вокальная импровизация, это... — я провела рукой по лицу, сметая с него пар. — это... Слушай, у нас соседи подумают, что у меня кто-то умирает медленной и мучительной смертью! Или что я завела очень несчастного и необученного аро!

— Аро не поют, — флегматично заметил он, закрывая дверь, но звук воды стал тише. Его голос, теперь без аккомпанемента, доносился приглушенно. — Они издают звуки или молчат. В отличие от некоторых, кто врывается в чужое личное пространство с криками.

— Мое личное пространство — это вся квартира! — я прислонилась к раковине, чувствуя, как кафель холодит босые ноги. — Ты два месяца устраиваешь оперные фестивали на рассвете! Ты не можешь петь тише? Или, лучше вообще, молча?

Дверь снова приоткрылась. Он выглядел оскорбленным до глубины своей четырехтысячелетней души.

— Молча? В душе? Это же противоестественно! Вода льется, акустика идеальная... это приглашение для голоса! Да и потом, — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула знакомая искорка ехидства, — я практикуюсь. На случай, если Светлана предложит мне заняться карьерой оперного певца. Вдруг ей нравятся оперные певцы? Надо быть готовым ко всему. Моя версия «а-а-а-а, я несчастная» пока что, на мой взгляд, передает всю гамму человеческого отчаяния.

Я простонала. Этот месяц был странной смесью кошмара и... почти привычного быта. Камиль так и не ушел. Мои попытки загадать желания разбивались о каменную стену. Камиль говорил, что мне не хватает страсти и желания! Поэтому, пока мы либо пытались придумать желание, либо ругались.

А между этими провалами мы существовали. Он ворчал на современную кухонную технику, но варил кофе, от которого даже у Светки, пробовавшей его однажды, на неделю прошла вера в травяные чаи. Он язвил над сериалами, которые я смотрела, но к концу второго сезона одного из них начинал делать меткие, почти профессиональные замечания о сценарии. Он «помогал» по дому однажды «исправив» протекающий кран так, что из него полилась газированная вода с лимонным вкусом. Пришлось вызывать слесаря и придумывать историю о неудачном эксперименте с домашним сифоном.

И он пел. В душе. Со страстью, достойной лучшего применения, и с вокальными данными... ну, очень самобытного исполнителя народных плачей.