— Хорошо. Не буду загадывать. Пока.

Он не ответил. Только кивнул, не оборачиваясь.

Мы просидели так до глубокой ночи. Он у окна, я на диване. Город за стеклом зажигал огни, где-то сигналили машины, смеялись люди. Обычная жизнь текла своим чередом.

А в моей гостиной четырехтысячелетний джинн впервые за всю свою бесконечную жизнь боялся будущего. Того, что может его потерять.

И я вдруг поняла, что мое самое искреннее, самое настоящее желание уже созрело. Оно сидело где-то глубоко внутри и ждало своего часа.

Я хотела, чтобы он был счастлив.

По-настоящему. По-человечески. Прямо сейчас.

Даже если для этого придется нарушить все правила.

Неделя прошла в режиме «тихо, как в танке». Эта странная формулировка лучше всего описывала происходящее. С одной стороны никаких катастроф. Камиль больше не превращал соседского кота в философа (кот, кстати, сам по себе продолжал вещать с балкона что-то про бренность бытия, но это уже стало фоновым шумом), не выключал горячую воду во всем районе и даже, кажется, перестал петь по утрам. С другой стороны, его тишина была какой-то... настороженной, что ли. Он выходил из комнаты, вежливо здоровался, пил кофе (теперь уже без комментариев про «пойло») и снова уходил к себе.

Я не лезла. После того вечера мы заключили молчаливое перемирие, что я не пытаюсь его «спасать», а он не пытается меня отгородить от своей депрессии колючей проволокой сарказма. Иногда это работало. Но чаще всего нет.

Света, к огромному моему удивлению, включила заднюю. Нет, она не перестала сиять и излучать жизнерадостность на частоте, недоступной простым смертным. Но ее энтузиазм по поводу «исцеления древней души через керамику и позу собаки мордой вниз» заметно поутих. Она больше не тащила Камиля на фестивали мыльных пузырей или концерты этнической музыки с участием диджериду.

— До меня просто дошло... — объяснила она мне вчера по телефону, когда я спросила, в чем дело. — что ему нужно не это. Понимаешь?

Я понимала.

Теперь она забирала его только к себе в мастерскую. И судя по тому, что возвращался он задумчивым, но без привычной маски «я пережил пытку и выжил только благодаря силе воли», там происходило что-то важное. Что-то, куда я не лезла. Их личное.

Моя же жизнь втекала в привычное русло. Работа, встречи с заказчиками, вечера с Максимом. Последние были особенно ценны. С ним можно было молчать, можно было поговорить о ерунде, можно было просто сидеть рядом и чувствовать, как внутри разливается тепло. Он не лез с вопросами о Камиле, не пытался «решить проблему». Просто был рядом. И этого было достаточно.

В то утро я собиралась на объект особенно тщательно. Начало работы над новым проектом всегда было волнительно. Даже спустя годы работы. А этот проект был особенным. Частная музыкальная школа «Тихая скрипка» распологалась в старом особнячке с садом, который за десять лет запустения превратился в джунгли из сирени, крапивы и чьих-то старых покрышек.

Задача была не просто привести в порядок, а создать пространство, которое будет вдохновлять. Чтобы дети, выходя из класса после сольфеджио, попадали в сказку. Чтобы родители, ожидая своих музыкантов, хотели задержаться подольше. Чтобы сам особняк вздохнул полной грудью.

— Ты собираешься, как на свидание, — прокомментировал Камиль, появляясь в прихожей, когда я в десятый раз поправляла шарф перед зеркалом.

Я обернулась. Он стоял, прислонившись к косяку, с чашкой в руке. Вид был... почти нормальный. Темные круги под глазами были чуть светлее, чем вчера. Сарказм в голосе стал почти родным, а не надрывным.

— Это и есть свидание, — парировала я, хватая рюкзак с эскизами. — С сиренью и кучей идей в голове.

Он хмыкнул. Почти по-доброму.

— Сирень, говоришь? — в его глазах мелькнул интерес.

— Она самая, — кивнула я, завязывая шнурки. — А что? Есть возражения?

— Никаких, — он сделал глоток. — Просто... ты идешь создавать красоту для чужих детей, а я сижу тут и...

— И?

— И ничего. Просто сижу.

Я замерла с наполовину завязанным шнурком и посмотрела на него. Он смотрел в окно, на серое утреннее небо, и в его профиле не было привычной маски «я устал от всего этого безобразия». Было почти... спокойствие.

— Камиль, — осторожно сказала я. — Ты в порядке?

Он перевел взгляд на меня. На секунду мне показалось, что он снова уйдет в ту пустоту, из которой мы его вытаскивали всей компанией последнюю неделю. Но нет. Он просто улыбнулся. Криво, с налетом старой, доброй иронии.

— Я древний, Варвара. «В порядке» для меня понятие растяжимое. Но... да. Наверное, в порядке.

Я не стала уточнять. Просто кивнула, допнула шнурок и встала.

— Ладно, древний. Я на работу. Если что, звони.

— Обязательно, — серьезно кивнул он. — Если соседский кот снова начнет вещать про мировую скорбь, я тебя телепатически вызову.

— Договорились.

Я выскочила за дверь, чувствуя, как на губах гуляет улыбка. Кажется, наш четырехтысячелетний пациент идет на поправку. Или, по крайней мере, учится жить с диагнозом.

* * *

Музыкальная школа встретила меня запахом старого дерева, едва уловимыми звуками гамм, долетавшими из открытых окон, и абсолютным хаосом на участке перед входом. Я стояла у калитки и смотрела на это поле чудес с чувством, знакомым каждому ландшафтному дизайнеру: смесь восторга от перспективы и ужаса от объема работы.

Сирень разрослась так, что закрывала половину фасада. Крапива стояла стеной в человеческий рост. Из-под зарослей проглядывали остатки когда-то благородного партера: покосившийся бордюр, пара засохших кустов, которые когда-то были розами, и, конечно, те самые покрышки, выкрашенные в салатовый цвет. Просто классика русского ландшафтного «дизайна» девяностых.

Я достала планшет с эскизами, сделала несколько шагов внутрь, пытаясь прикинуть масштаб бедствия и мысленно накладывая на эту разруху свою идею. Вот здесь будет живая изгородь из кизильника, чтобы отгородиться от дороги. Здесь можно установить небольшой фонтан, журчание воды настроит на нужный лад. Вдоль дорожки к крыльцу высадить низкие кусты спиреи, которые будут цвести все лето. А у самого входа создать композицию из хостов и папоротников, чтобы смягчить строгие линии особняка.

Я так увлеклась, что не сразу заметила, как за спиной кто-то кашлянул.

— Простите, вы к кому?

Я обернулась. На крыльце стояла женщина лет пятидесяти, с пучком седых волос на затылке, в строгом темном платье и с папкой в руках. Директор, судя по осанке и взгляду, который мгновенно оценил меня с ног до головы.

— Здравствуйте! — я улыбнулась своей самой профессиональной улыбкой. — Варвара Исаева, ландшафтный дизайнер. Мы с вами договаривались о встрече.

— Ах да, — она кивнула, спускаясь по скрипучим ступенькам. — Елена Сергеевна. Очень приятно. А я уж думала, что это очередные родители пришли записывать ребенка. У нас сейчас как раз прослушивания.

Она подошла, и мы обменялись рукопожатием. Рука у нее была сухая, твердая, с длинными музыкальными пальцами.

— Ну что ж, Варвара, показывайте, что вы тут нарисовали, — она кивнула на мой планшет. — А то, честно говоря, сил уже нет на это безобразие смотреть. Денег вечно нет, руки не доходят, а тут еще и покрышки эти... Сажали, видите ли, чтобы было все «как у людей».

Я развернула эскизы, и мы погрузились в обсуждение. Елена Сергеевна оказалась человеком с идеями. Она рассказывала о детях, которые приходят заниматься, о концертах, которые школа устраивает во дворе летом, о том, как важно, чтобы уже с порога чувствовалась атмосфера творчества.

— Чтобы, знаете, — она оживилась, поправляя очки, — родители приводили ребенка и думали: «Боже, как здесь красиво! Я бы и сам остался». А дети чтобы бежали на занятия, а не плелись, как на каторгу.

Я кивала, делала пометки в эскизах, добавляла новые идеи. В голове уже выстраивалась четкая картинка: скамейки под окнами, где можно ждать своей очереди, маленькая сцена для импровизированных концертов прямо на газоне, дорожки, выложенные плитняком, чтобы и на каблуках можно было пройти, и дождь не размывал.