— Что переварит?

Максим посмотрел на меня. Взгляд был усталый, но очень внимательный.

— То, что он смертным позавидовал, Варь. А это для таких, как он, похлеще любой магии будет.

Мы стояли в узком коридорчике между студией и маленькой кухонькой для сотрудников. Отсюда было видно, как Леночка с Антоном, делая вид, что увлечены работой, то и дело косятся на дверь, за которой остался Камиль.

— Макс, — я понизила голос, хотя он и так был почти шепотом, — может, он со Светкой поссорился?

Максим удивленно поднял бровь.

— В смысле?

— Ну, они же вроде как… — я замялась, подбирая слово, — пара. Последнее время. Она его везде таскает. На йогу, на выставки, на свои мастер-классы. Он ворчит, но ходит. И смотрит на нее так… — я запнулась, пытаясь описать этот взгляд, но слов так подобрать и не смогла.

Максим смотрел на меня и, кажется, медленно переваривал информацию. Потом опустил голову и тяжело вздохнул.

— Ясно, — сказал он тихо. — Все ясно.

— Что тебе ясно? — не поняла я.

Он поднял на меня глаза. В них было то самое выражение, с которым он, наверное, смотрел на особо дурацкие дела. Усталое понимание, смешанное с легким ужасом.

— Варь, ты сама подумай. Камиль влюбился. Может быть впервые за четыре тысячи лет. А Света… — он развел руками.

— Что Света?

— Света — человек, Варь. Она состарится и умрет лет через пятьдесят, если повезет. А он останется. С полным осознанием того, что ничего не мог изменить. Вот к чему свою болванку завел про мыльные пузыри.

Я открыла рот. Потом закрыла. Потом снова открыла.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что наш древний друг сейчас сидит там и прокручивает в голове все семьдесят лет совместной жизни с точностью до дня. Он уже увидел, как она седеет, как у нее появляются морщины, как она болеет. Он уже попрощался с ней. Мысленно. И теперь не знает, как с этим жить дальше.

У меня внутри все похолодело.

— Боже…

— Ага, — Максим провел рукой по лицу. — И самое поганое, что помочь ему нельзя. Потому что она действительно умрет. И он действительно останется. И никакая магия это не исправит.

Мы стояли в коридоре и молчали. Из студии не доносилось ни звука. Камиль даже не шевелился там, в углу. Просто сидел и смотрел в стену, видя, наверное, совсем другое. То, что нам не дано.

— Что же делать? — спросила я шепотом.

Максим пожал плечами.

— Не знаю, Варь.

Я прижалась к нему. Он обнял меня, и мы стояли так, слушая тишину за дверью.

Где-то в студии зазвонил телефон. Леночка ответила, зашелестела бумагами. Обычная жизнь текла своим чередом.

День тянулся бесконечно. Мы с Максимом пили уже пятый чай, делали вид, что обсуждаем его дурацкий вызов к бабушке с девятым этажом, но оба то и дело косились на дверь студии. Камиль не выходил. Леночка пару раз заглядывала к нему с предложением чая или воды, но возвращалась с круглыми глазами и молча качала головой.

Ближе к вечеру, когда студия опустела, он вышел сам. Молча прошел мимо нас к выходу, накинул куртку и застыл у двери, глядя на меня.

— Едем домой, — сказал он ровно.

Это были единственные слова, которые он произнес за последние пять часов.

Максим вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула, говоря, что всё в порядке и я справлюсь. Он задержал мой локоть в своей ладони чуть дольше обычного, поцеловал в висок и шепнул:

— Позвони, если что.

Камиль стоял в стороне, глядя в стену, и делал вид, что не замечает этого прощания. Но я видела, как дернулся уголок его рта. То ли усмешка, то ли судорога.

Мы ехали в такси молча. Он смотрел в окно, я смотрела на его отражение в стекле. Темные круги под глазами, запавшие щеки, мертвая неподвижность. Он выглядел так, будто не спал тысячу лет. Что, в общем-то, было почти правдой.

Дома я первым делом включила чайник. Привычный ритуал всегда успокаивал. Камиль прошел в гостиную, но не сел в свое любимое кресло, а остановился у окна, глядя на вечерний город. Спина напряжена, руки сцеплены за спиной.

Я заварила обычный черный чай, без его изысков. Поставила чашку на журнальный столик и села на диван, ожидая.

Тишина длилась долго. Минуты три, наверное. Потом он заговорил, не оборачиваясь.

— Варвара.

— Да?

— Не загадывай желания.

Я замерла с чашкой у губ.

— Что?

Он медленно повернулся. В полумраке гостиной его лицо казалось высеченным из камня. Только глаза горели странным, незнакомым огнем.

— Я прошу тебя. Не загадывай желания. Вообще.

Я поставила чашку на стол.

— Камиль… ты чего? Мы же с самого начала хотели, чтобы ты…

— Знаю, что мы хотели, — перебил он. Голос был хриплым, срывающимся. — Я хотел. Ты хотела. Все хотели. А теперь я прошу тебя — не надо.

— Но почему? — я встала, подошла ближе. — Если я загадаю, ты освободишься. Уйдешь к следующему хозяину и…

— И что? — он резко обернулся. — Уйду к следующему? Буду снова исполнять чьи-то тупые, эгоистичные хотелки? Смотреть, как они стареют и умирают? Снова и снова? — голос его сорвался почти на крик. — Я не хочу больше, Варвара! Слышишь? Не хочу!

Я отступила на шаг. Никогда не видела его таким. Даже когда он злился из-за моих неудачных желаний, это было другое, театральное, показное. Сейчас передо мной стоял живой, настоящий, раздавленный человек.

— Камиль…

— Если ты загадаешь желание, — сказал он тише, но не менее жестко, — я уйду в шкатулку. И буду там сидеть, пока не появится следующий. А если повезет — пока шкатулку не выбросят на свалку или не сожгут. Мне всё равно.

— Ты не хочешь свободы? — прошептала я.

Он рассмеялся. Коротко, горько, без капли веселья.

— Свободы? От чего? От единственного места, где за четыре тысячи лет ко мне отнеслись как к… — он запнулся, сглотнул, — …как к человеку? Ты, Максим, Света… Вы первые, кто не требовал, не приказывал, не желал. Вы просто… были рядом. И я… — он отвернулся, пряча лицо. — Я не хочу это терять.

У меня защипало в глазах. Я сделала шаг, потом еще один. Осторожно, будто подходила к раненому зверю.

— Камиль, — тихо сказала я. — А что, если… если я пожелаю, чтобы ты стал человеком?

Он замер. Весь. Абсолютно. Даже дыхание, кажется, остановилось.

Потом резко обернулся. Глаза горели уже не странным огнем. Они полыхали.

— Что?

— Ну, — я сглотнула, но решила идти до конца, — если ты станешь человеком, ты сможешь остаться с нами. Со Светой. Жить обычной жизнью, стареть, болеть, радоваться…

— ЗАМОЛЧИ!

Я вздрогнула. Он никогда на меня не кричал. Ни разу. Даже в самые абсурдные моменты.

— Ты не понимаешь, что говоришь! — Камиль заметался по комнате, как зверь в клетке. — Это не желание для себя! Это для меня! По правилам не сработает! Магия питается твоим эгоизмом, твоей личной, глубинной нуждой! А ты хочешь пожелать для другого! Это не сработает, слышишь? Не сработает!

— Откуда ты знаешь? — я не отступала. — Ты же сам говорил, что такого не было. Что никто не желал для джинна. Откуда ты знаешь, что будет?

Он остановился. Посмотрел на меня. И в этом взгляде было столько боли, что у меня сердце разрывалось.

— Даже если сработает, — сказал он тихо, — даже если вдруг, каким-то чудом… Я разучился быть человеком, Варвара. Четыре тысячи лет. Я не знаю, как это — просыпаться по утрам без магии. Болеть. Уставать. Бояться смерти. Жить, зная, что завтра может не наступить. Я не умею.

— Научишься, — сказала я твердо.

Он покачал головой. Медленно, обреченно.

— Не давай мне надежду, — прошептал он. — Пожалуйста. Не давай. Это самое страшное, что можно сделать с тем, кто привык жить без неё.

Он отвернулся к окну, и я увидела, как дрожат его плечи. Камиль. Четырехтысячелетний циник, саркастичный джинн, который видел расцвет и падение империй, стоял у окна и плакал. Беззвучно, стараясь, чтобы я не заметила.

Я не стала подходить. Не стала обнимать. Просто села обратно на диван, взяла чашку с остывшим чаем и сказала тихо: