И замер.

Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, по волосам, по платью. В глазах мелькнуло что-то, от чего у меня внутри все перевернулось. Удивление. Восхищение. И какая-то совсем не служебная, очень мужская реакция, от которой щеки вспыхнули сами собой.

— Вы... — начал он и осекся. Сглотнул. — Вы потрясающе выглядите.

Я взяла букет, вдохнула терпкий, полевой аромат и улыбнулась. Все обиды, все сомнения, все нервные 19:07 рассыпались в пыль под этим взглядом.

— Спасибо. И... ничего страшного. Я понимаю, работа.

— Цветы не очень пафосные, — почему-то извиняющимся тоном добавил он, кивая на букет. — Я подумал, что розы... это слишком. А ромашки... они как-то... ну, по-простому. Как вы. То есть, не в том смысле, что вы простая... — Он окончательно запутался и замолчал, глядя на меня с таким отчаянием, что я не выдержала и рассмеялась.

— Максим Викторович, все замечательно. Ромашки — это идеально. Правда.

Он выдохнул с облегчением.

— Давайте просто Максим. А то «Викторович» в такой обстановке... — Он указал на кинотеатр.

— Договорились. Тогда я просто Варя.

Мы стояли друг напротив друга, и вокруг нас кипела вечерняя городская жизнь, спешили люди, гудели машины, а в воздухе пахло ромашками и чем-то новым, непривычно-волнующим.

— Мы, кажется, опаздываем, — спохватился Максим, глянув на билеты в моей руке.

— Сильно, — подтвердила я.

— Ну... — Он улыбнулся той самой усталой, но теплой улыбкой, от которой у меня внутри все таяло. — Тогда побежали?

Мы ворвались в зал, когда там уже погасили свет, и крутили рекламу. Пришлось пробираться на свои места в полутьме, извиняться перед зрителями, спотыкаться о чужие ноги. Максим придерживал меня за локоть, и даже сквозь ткань платья я чувствовала тепло его ладони. Когда мы наконец рухнули в кресла, оба тихо смеясь от абсурдности ситуации, я поймала себя на мысли, что уже счастлива. И фильм еще даже не начался.

Он убрал руку, но его плечо осталось совсем рядом. Теплое, надежное, живое. Я смотрела на экран, но видела только его профиль, освещенный отблесками рекламы. Прямой нос, упрямый подбородок, легкая щетина, которую он, кажется, не успел сбрить после работы. Он чувствовал мой взгляд и тоже смотрел вперед, но уголки его губ подрагивали в улыбке.

Фильм начался. Честно говоря, я не запомнила из него почти ничего. Какая-то история про любовь, про расставания, про то, как важно вовремя сказать правильные слова. Мелькали красивые кадры Парижа, актеры страдали и обнимались под грустную музыку, а я сидела и чувствовала только одно — его плечо в миллиметре от моего.

Он не придвигался специально. Просто так получалось. Максим успел сбегать за попкормом, и теперь каждый раз, когда я тянулась за новой порцией, наши руки почти встречались. Каждый раз, когда на экране случался особенно драматичный момент, я ловила себя на том, что смотрю не на экран, а на его профиль.

Интересно, он это замечает?

В какой-то момент я перестала сопротивляться и просто позволила себе быть здесь с ним. В темноте кинозала, где никто не видит, не оценивает. Это было так легко, что почти страшно.

— Скучно? — шепнул он

— Что? Нет, — я дернулась, понимая, что провалилась в свои мысли. — Фильм хороший.

И в этот момент на экране пошел дождь. Шумный, крупный, летний ливень. А в зале, в темноте, его рука накрыла мою.

Просто накрыла. Теплая, чуть шершавая ладонь поверх моих пальцев, сжимающих подлокотник. Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось быстро-быстро, как птица в клетке.

Он не смотрел на меня, но его пальцы осторожно, почти робко, сжали мою ладонь.

Я выдохнула. И, кажется, впервые за этот безумный месяц, почувствовала себя просто женщиной. Не хозяйкой джинна, не жертвой обстоятельств, не подопытным кроликом в чьем-то эксперименте. Просто Варварой, тридцатилетней женщиной, с которой симпатичный мужчина держится за руки в темноте кинозала.

Дождь на экране все лил. А в груди у меня расцветал сад. Такой же настоящий, как те ромашки, что я держала в руках.

Фильм кончился слишком быстро. Зажегся свет, задвигались зрители, зашуршали упаковки от попкорна. Мы вышли в фойе, все еще держась за руки. Только когда толпа разредилась, Максим, словно опомнившись, осторожно разжал пальцы.

— Простите, я... — начал он, но я перебила.

— Не извиняйтесь, все хорошо.

Он улыбнулся, и от этой улыбки у меня подкосились колени.

— Может, выпьем кофе? — предложил он. — Тут рядом есть одно место. Тихое, спокойное. Без джиннов и паркетного желе, обещаю.

Я рассмеялась.

— С удовольствием. Но предупреждаю — джинны имеют привычку появляться, когда их не ждешь.

— Я рискну, — серьезно ответил он, глядя мне прямо в глаза.

Мы вышли из кинотеатра в теплый летний вечер. Небо уже потемнело, зажглись фонари, город шумел где-то вдалеке, приглушенный и уютный. Я шла рядом с Максимом, чувствуя его локоть совсем близко, и думала о том, что жизнь — удивительная штука.

Еще месяц назад моим главным раздражителем были не вовремя политые цветы и шумные соседи. А теперь... Теперь у меня в квартире живет ворчливый джинн, который поет по утрам, подруга таскает его на йогу, а я иду пить кофе с участковым, который видел, как мой пол превращался в желе, и все еще хочет со мной общаться.

— О чем задумались? — спросил Максим, открывая передо мной дверь маленькой кофейни.

— О том, что жизнь — непредсказуемая штука, — честно ответила я.

— Это точно, — усмехнулся он, пропуская меня внутрь.

Кофейня оказалась и правда уютной — маленькие столики, мягкий свет, запах корицы и свежей выпечки. Мы сели у окна, заказали кофе и еще полчаса говорили ни о чем. О работе, о книгах, о фильмах. Оказывается, он любил детективы, но не современные, а старые, английские. И еще увлекался историей — не профессионально, просто для души.

— Может, поэтому я так легко принял всю эту историю с джинном, — задумчиво сказал он, помешивая ложечкой кофе. — История учит, что мир гораздо страннее, чем мы думаем. Просто мы привыкли не замечать странного.

— Или объяснять его случайностями, — добавила я.

— Или так, — кивнул он. — Но ваш... Камиль. Он действительно существует?

— Боюсь, что да. И он никуда не денется, пока я не загадаю три желания.

— И что мешает?

Я вздохнула.

— Понимаете, Максим... Я правда не знаю, чего хочу. У меня есть все, что мне нужно. Карьера, дом, друзья, любимое дело. Я счастлива. А он говорит, что желание должно быть искренним, идти из глубины души. А из глубины души у меня идет только... ну, желание, чтобы он перестал петь по утрам. Но это, кажется, не считается.

Максим улыбнулся.

— А если подумать не о себе? — тихо спросил он. — Иногда мы хотим чего-то для других сильнее, чем для себя.

Я замерла с чашкой у губ. Для других?

В голове тут же всплыло лицо Камиля, когда он говорил о покое. О том, как он устал от вечной гонки за чужими желаниями. О том, как он смотрел на меня, когда я собиралась на свидание, со странной, почти неуловимой нежностью.

— Вы о чем? — спросила я осторожно.

— Ни о чем конкретном, — пожал он плечами. — Просто мысль вслух. Вы кажетесь мне человеком, который умеет заботиться о других. Может, ваше желание будет не про вещи, а про людей?

Я смотрела на него и чувствовала, как в голове зарождается какая-то смутная, пока еще не оформившаяся мысль. Что-то важное, что-то, что я упускала все это время.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Вы... ты очень мудрый.

Он смущенно отвел взгляд.

— Я просто участковый. За пятнадцать лет наслушался всякого. Люди часто не знают, чего хотят на самом деле. Или боятся себе признаться.

— А ты знаешь? — спросила я, глядя ему в глаза.

Он помолчал, потом поднял на меня взгляд. В его глазах было что-то такое... честное, открытое, беззащитное.

— Сейчас — знаю.

У меня перехватило дыхание. В кофейне играла тихая музыка, за окном проезжали машины, а мы сидели друг напротив друга, и между нами было что-то большее, чем просто разговор.