Я следил за ним. Весь вечер. Через окно, через отражения в витринах, через ту самую морось, которую наслал на город исключительно для того, чтобы было удобнее наблюдать, не привлекая внимания. Я видел, как он опоздал на девять минут и семь секунд (потому что помогал той старушке с девятым этажом успокоить кота, что, кстати, отдельный плюс к эмпатии). Видел, как он смотрел на Варвару в темноте кинозала. Видел, как взял её за руку.

Итог: твёрдое «удовлетворительно».

Можно даже с небольшой натяжкой на «хорошо», если он продолжит в том же духе и не совершит какой-нибудь идиотской ошибки (например, не скажет Варе, что её новая стрижка ему не нравится, или не ляпнет что-то про феминизм в неподходящий момент).

Я поймал себя на том, что сижу и прокручиваю в голове его досье, составленное за эти тринадцать часов, и вдруг меня пронзила совершенно абсурдная мысль.

А зачем, собственно, я это делал?

Зачем я потратил тринадцать часов своей бесконечной жизни на наблюдение за тем, как какой-то смертный в полицейской форме ухаживает за моей хозяйкой? Зачем оценивал его по двести сорока шести параметрам, словно он претендент на вакансию «новый муж для Варвары Михайловны Исаевой»? Зачем вообще переживаю, с кем она там ходит в кино и держится за руки?

Неужели я... беспокоюсь за неё?

Нет!

Я мысленно отшатнулся от этой идеи, как от пророщенной гречки, которую Света пыталась скормить мне на прошлой неделе. Абсурд! Бред! Четыре тысячи лет цинизма, четыре тысячи лет наблюдений за людскими глупостями — и вдруг какая-то тридцатилетняя женщина вызывает у меня... беспокойство?

Я ни за кого не беспокоюсь. Нет! Совершенно! Я просто... наблюдаю. Это же моя работа. Я обязан знать всё о своих хозяевах, чтобы эффективно... ну, саботировать их желания. Да. Именно так.

Я удовлетворённо кивнул сам себе, успокоив совесть (у джиннов она, кстати, тоже есть, просто очень глубоко запрятана), и перевёл взгляд на стоящую передо мной Свету.

Она смотрела на меня с этим своим вечным энтузиазмом, и я вдруг поймал себя на том, что рассматриваю её.

Русые волосы, чуть растрёпанные, выбиваются из небрежного пучка, пахнут, кажется, апельсиновым маслом. Красивые зеленые глаза, с крапинками, в которых, кажется, отражается весь свет вселенной. Длинные ресницы чуть подрагивают, когда она ждёт моего ответа. Губы чуть приоткрыты, готовые в любую секунду расплыться в улыбке. Такие губы приятно целовать.

Я смотрел на неё и вдруг понял, что... выпал из реальности. Я просто стоял и смотрел в её глаза, и в них было столько жизни, столько тепла, столько дурацкого, нелогичного, абсолютно человеческого счастья, что у меня внутри что-то дрогнуло.

— Камиль? — позвала она. — Ты здесь?

Я моргнул. Вернулся.

— Да, — ответил я хрипло. — Я... да.

— Ну так что, ты пойдешь со мной?

Я поднял бровь. Выразительно. Делая все, чтобы только не показать, что она... кажется... мне нравится. И кажется, даже не как подопытный экземпляр. Да что со мной?

— Куда?

— На мастер-класс! У меня же сегодня вечерняя группа по керамике. Но одна девочка заболела, и у меня как раз есть лишнее место. И лишний кусок глины, — она потрясла сумкой. — Пойдём, Камиль! Ты будешь руками месить глину, выплёскивать свои четырёхтысячелетние обиды в форму, создавать... Ну, не знаю! Горшок например!

— Свою душу я предпочитаю не выплёскивать, а держать в надёжно охраняемой темноте, — сухо заметил я. — И глина... Это же грязно и, подозреваю, ужасно скучно.

— Вот именно! — она просияла так, будто я только что признался в любви к пророщенной гречке. — Грязно и совсем не скучно! Это же контакт со стихией Земля! Ты, дух воздуха и огня, должен заземлиться!

— Я — дух, заточенный в шкатулку. Я и так слишком «заземлён» для существа моей природы, — парировал я, но почему-то не двигался с места. Не говорил твёрдого «нет».

Света подошла ближе. От неё пахло эфирным маслом апельсина и ещё чем-то тёплым, домашним, отчего моё четырёхтысячелетнее нутро предательски смягчалось.

— Камиль, — сказала она тихо, без своего обычного энтузиазма. — Ну пожалуйста. Тут Варя с Максимом свои отношения налаживают, а мне скучно! Пойдём со мной. Мне будет... мне будет приятно.

И всё. Она сломала мою защиту. Не напором, а этой короткой фразой. «Мне будет приятно».

— Это глупо, — буркнул я, отводя взгляд. — Я буду там выглядеть... неуместно.

— Ты везде выглядишь неуместно, — рассмеялась она. — Это твой стиль. Пошли, а? Грязь, вода, творчество. Что может пойти не так?

Я вздохнул с таким видом, будто соглашаюсь на добровольную казнь.

— Хорошо. Но если там будет играть «расслабляющая» музыка с пением китов или, упаси Будда, звуками дождя, я трансформирую всю глину в песок и устрою вам пляж.

— Договорились! — Света подпрыгнула и чмокнула меня в щёку.

Я замер. Это было быстрое, мимолётное касание, но от него по коже пробежал разряд, которого я не чувствовал... никогда. Даже в те времена, когда меня называли философом, а не рабом чужих желаний.

— Идём, — сказал я хрипло, первым направляясь к двери.

***

Студия Светланы располагалась в полуподвальном помещении старого дома в центре. Спустившись по ступенькам, я попал в мир, который, как ни странно, показался мне почти... родным. Пахло сырой глиной и пылью. Прямо как во времена моей юности! На стеллажах вдоль стен теснились корявые горшки, кривые чашки, какие-то абстрактные фигурки, в которых угадывалось искреннее, но неумелое старание.

За длинным столом уже сидели пять человек. Три девушки с сосредоточенными лицами и один молодой человек с бородкой, который, судя по взгляду, видел в глине не материал, а способ понравиться девушкам.

— А вот и наш почётный гость! — провозгласила Света, втаскивая меня в студию. — Знакомьтесь, это Камиль. Он у нас... ну, скажем так, из очень далёких краёв. Будет лепить с нами.

Пять пар глаз уставились на меня. Я одарил их взглядом, от которого, помнится, в своё время у персидских сатрапов подкашивались колени.

— Добрый вечер, — произнёс я тоном, ясно дающим понять, что от общения с ними я не жду ничего, кроме разочарования.

— Какой колоритный! — шепнула одна из девушек другой, но я услышал.

— У него лицо такое... будто он всё в этой жизни видел, — ответила вторая.

«Если бы вы только знали, девочки», — подумал я, усаживаясь на свободное место. Света ловко пристроилась рядом, положила передо мной кусок глины — серый, холодный, влажный.

— Ну, давай, — подбодрила она. — Просто начни мять. Почувствуй текстуру.

Я с подозрением коснулся глины пальцем. Она была приятно-холодной, податливой. Я помял её в руке, и внезапно пальцы сами, без участия мозга, вспомнили то, что мозг забыл тысячелетия назад.

Глину.

Я мял её в Междуречье. Я видел, как из бесформенного комка под руками мастеров рождались таблички, на которых позже напишут первые законы, первые стихи, первые признания в любви. Я держал в руках сосуды, в которых хранили масло и вино, и которые тысячелетия спустя археологи будут бережно доставать из песка, ахая и восторгаясь.

Мои пальцы сжали комок сильнее. И я провалился.

Воспоминания нахлынули тёплой, мутной волной. Вот я, ещё не джинн, просто человек, сижу на корточках у реки и смотрю, как гончар вытягивает на круге кувшин. Солнце печёт голову, пахнет тиной и рыбой. Гончар напевает себе под нос простую, грубоватую мелодию без слов.

— Камиль? Ты как?

Голос Светы выдернул меня из прошлого. Я моргнул. Мои руки двигались сами, подчиняясь забытой памяти.

— Ого... — выдохнула девушка напротив.

Я опустил глаза. На деревянной дощечке передо мной стоял кувшин. Настоящий кувшин, с правильными, плавными пропорциями, с тонкими стенками, с изящным, чуть отогнутым горлышком, на котором проступал едва намеченный, но уже угадываемый орнамент. Те самые морозные кристаллы, что и на Варвариной шкатулке.

— Это... — Света дотронулась до кувшина кончиком пальца, будто боясь обжечься. — Это же... Камиль, это гениально. Откуда ты... Ты же говорил, что никогда не лепил.