Система была проста и «надежна, как швейцарские часы» — с учетом поголовной неграмотности новобранцев: их учили по принципу «делай, как я». И мужики делали, просто повторяя за унтером то, что он им показывал. Но унтер, как только видел, что мужики успешно за ним повторили, на этом обучение заканчивал — а мужик уже на следующий день все, чему его «научили», намертво забывал. Ему ведь и не нужно это было: в армии для обучения солдат стрельбе на год выделялось по четыре патрона к винтовке, а все остальное время мужик винтовку с собой таскал как «бесполезный груз». И прекрасно знал, что он из нее даже толком стрелять не умеет, так что когда началась война («в прошлой истории»), на марше большая часть солдат просто выкидывала взятые с собой патроны в придорожные канавы: зачем бесполезный груз-то тащить?

Но сейчас ситуация выглядела достаточно кисло, и в учебных отрядах, созданных по распоряжению Николая Николаевича, бойцы «охранных отрядов», назначенные инструкторами, солдат учили совершенно иначе. Сначала словами объясняли каждую отдельную операцию, а затем уже, пользуясь тем же способом «делай, как я», каждую операцию по-отдельности доводили у обучаемых мужиков до полного автоматизма. Невзирая на время доводили: так, например, выполнение команд «снять крышку ствольной коробки» и «поставить крышку ствольной коробки» солдаты изучали в среднем около недели. А на следующей неделе изучали, как снять и поставить боевую пружину…

Причем такой «слишком уж растянутый график учебы» не с потолка был взят, а на основании опыта, полученного еще в Японскую войну — зато через полтора месяца именно такого обучения солдат можно было начинать обучать стрельбе, и тогда уже они самостоятельно чистить карабины могли, что само по себе в армейских условиях было очень важно. А через три месяца учебы солдат начинали обучать «работе в поле» с использованием «передовой техники». И когда солдаты уже орудие осваивали, им и та самая «передовая техника» уже была не страшна. Очень передовая: Сашу больше всего удивляло то, что мужики, всю жизнь, можно сказать, провозившиеся с землей, сразу «освоить» простую складную киркомотыгу оказывались не в состоянии. А вот после карабина этот нехитрый «агрегат» у них ни малейших затруднений уже не вызывал: раскладывать и складывать сей нехитрый агрегат «обученные» новобранцы учились за полчаса, а не за пару дней, как необученные…

Ну а после «начального курса» солдат начинали учить уже «работать с настоящей техникой», то есть показывали, как не искалечиться, выталкивая грузовик из грязи, как ездить на мотоцикле (не управлять, а просто на нем ехать), и прочие премудрости людям давали — и по Сашиному мнению где-то к весне солдаты будут готовы выполнять ту работу, для которой их и мобилизовали. Работать обычными солдатами, но работать так, чтобы на войне остаться все же в живых.И новобранцы, попавшие на учебные курсы в компанию Андрея, уже через месяц начинали догадываться, как же им повезло: на фронтах обстановка была все же очень непростая и слухи о потерях среди народа распространялись очень быстро. Об «огромных потерях», хотя Валерий Кимович считал их довольно скромными, а генералитет — и вовсе «ничтожными».

Команда студентов под руководством профессора Жуковского первый «серийный» самолет представила для испытаний в армию в конце сентября — и это чудо современной авиатехники военным очень понравилось. И нравилось оно им целую неделю, а разонравился не потому, что в самолете какие-то недостатки были найдены, а потому что немцы его просто сбили и он сгорел. А Саша узнал, что немцы научились ставить на свои самолеты пулеметы…

«Немца с пулеметом» через несколько дней «приземлил» уже «Шершень»: кто-то из летчиков, летевших на «Лазоревке», успел вовремя по радио информацию об этом самолете кому нужно передать, и оказалось, что «сумрачный тевтонский гений» всего лишь сумел впихнуть в заднюю кабину самолета стрелка с ручным пулеметом, что для истребителей теоретически было не особо и страшно — но вот навыков воздушных боев сейчас ни у кого не было, так что риск тупо подставиться у русских летчиков возник не самый маленький. И если генералы опасались потерь «дорогих машин», то Саша переживал исключительно по поводу возможных потерь именно летчиков. Причем переливал исключительно «по экономическим мотивам»: подготовка летчика обходилась дороже, чем изготовление даже «Шмеля». Но вот донести эту нехитрую идею до руководства ему не удалось, так что ему пришлось действовать «через голову военного руководства»: он просто к императору на приме записался. И после некоторых предшествующих встреч Николай его принимал, особо не мурыжа долгими ожиданиями. Однако даже указ царя о том, что «летчиков надо беречь», на ситуацию повлиял незначительно — потому что сами летчики то ли себя бессмертными считать стали, то ли «пропитались гусарским пижонством» и о своей безопасности даже не задумывались. И именно что «пижонили», а из-за этого самолеты «падали» слишком уж часто…

Но и Саше, и тем более Андрею было, по большому счету, не до авиации. Есть они — и отлично, но хотелось бы большего — а чтобы больше получить, нужно было и поработать больше. Например, произвести побольше карболитовой смолы, чтобы изготавливать больше деталей для самолетов из карболитовой фанеры. Так что у Андрея работы стало столько, что он и дома появлялся не каждый день, ведь химические заводы располагались главным образом где-то очень далеко от Богородицка и от Тулы. Но и эта смола была лишь малой частью того, что должна была дать армии «большая химия», а основной и самой востребованной продукцией химпрома были пороза и различная взрывчатка. Для выпуска которой нудно было очень много одного исключительно простого вещества: азотной кислоты. Которую, как уже давно было химикам известно, проще всего приготовить из аммиака — и вот тут Андрей оценил «предусмотрительность» старого друга. Потому что для превращения аммиака в азотную кислоту требовалась всего лишь платина — а Саша уже лет десять как вообще всю добываемую в России платину где-то у себя а тайных закромах прятал, а когда платины потребовалось много и сразу, он эти закрома распечатал. Правда доступ к ним он предоставил одному лишь Андрею, и даже не прямой доступ, он оттуда запрашиваемое другом детства сам доставал и ему отдавал. И по этому поводу Андрей у него как-то со смехом (нервным все же) поинтересовался:

— Саш, а ты мне хотя бы намекнуть можешь, где у тебя все эти запасы схоронены? А то, бывает, тебя и по несколько дней я застать не могу, а если вдруг мне внезапно еще много платины потребуется…

— Намекнуть не могу…

— Ну, наверное, это и верно, но…

— Потому что ты и так знаешь, где все хранится. Точнее, знаешь того, кто это знает, просто сам пока об этом не догадываешься из-за ненадобности. Сейчас у тебя все необходимое уже есть, так что не умножай сущности.

— Понял, не буду умножать. Но я вроде слышал, что ты куда-то недели на две отбыть собираешься…

— От кого?

— Да от тебя же, сам мне говорил давеча, что пару недель тебя здесь не будет!

— Что, действительно говорил? Ну да, я как раз дней на десять и отлучусь… а если тебе за это время внезапно потребуется несколько пудов платины…

— Не понадобится, сейчас на всех заводах кислоты ее у нас достаточно.

— Я же сказал: внезапно, мало ли для какой еще химии она окажется лучшим катализатором. Так вот, у тебя дома где-то должен стоять сундук с серебряным сервизом, который я тебе на свадьбу дарил…

— Ну да, но Оля говорит, что есть с серебра горячо и неудобно…

— Правильно говорит. Только я тебя тогда обманул: сервиз не из серебра сделан, а из платины, он только снаружи посеребренный.

— А зачем… а, понятно. Спасибо, буду иметь в виду. И уж совсем попутный вопрос, на который можешь даже не отвечать: а уезжать-то ты куда собрался?

— Могу не отвечать, но скрывать что-то от лучшего друга… из того, что не влияет на его безопасность… Я в Тегеран полечу, есть нам о чем поговорить с персами.