— Неси кумыс, — приказал он старшему, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Тот, посмотрел на него удивлённо:

— С утра кумыс? — но промолчал.

И вскоре принёс полный бурдюк. Догу-бей схватил бурдюк, поднёс  к губам и шумно напился крупными глотками. Он вытер лицо рукавом, выдохнул и только потом встал на ноги.

— Зови моего нукера, сын! Сейчас принесём белую кобылицу в жертву степным богам. Плохой сон мне приснился, — приказал он среднему сыну, оказавшемуся рядом с отцом.

После жертвоприношения чуть успокоившийся Догу-бей сел на своего коня и тронулся в путь. За ним поскакали его воины. И только серый пепел остался кружиться на месте ночёвки.

Выбежавший к месту кострища серый степной волк уселся рядом с останками белой кобылы и протяжно завыл. Ветер подхватил вой и разнёс по степи.

Степные боги жертву не приняли. Поход Догу-бея изначально был предрешён.

Поздняя осень.

Ведьма Лабаста

Лабаста поплотнее запахнула роскошную лисью шубку и махнула рукой:

— Трогай! — повелела она внучке.

Внучка дёрнула за вожжи, и лошадь тронулась с места. За ней потянулись остальные три арбы. Колёса скрипели, взрыхляя мёрзлую землю. Лабаста уселась поудобнее, проверив ещё раз, цел ли замок на сундуке с серебром. Взгляд её скользил по унылому простору степи: бурые травы клонились под напором резкого ветра, а  далёкие холмы уже тонули в сумеречной дымке.

В этой тишине, нарушаемой только скрипом колёс, ведьма чувствовала, что-то надвигается. Лабаста боялась не столько за себя, сколько за свою внучку. После того, как  Догу-бей с отрядом отбыл на границу, Лабаста осталась без малейшей защиты. В степи становилось неспокойно: нукеры с беями уходили на юго-восточные рубежи, и разбойникам стало вольготно. И пока война с Онгольским Улусом не закончится, в степи будет неспокойно.

Именно поэтому она решила не медлить. Тайком от жителей соседних стойбищ, не прощаясь, Лабаста собрала самое ценное и отправилась в столицу. Там она уже заранее выкупила небольшой, но крепкий дом: с толстыми высокими стенами, глубоким подвалом, и защитными рунами, занесёнными на окна, двери и стены.

Лабаста положила руку на плечо внучки:

— Поедем через Старый овраг, по заброшенным тропам. Там даже разбойники не бродят — боятся нечисти. Не нам же их бояться!

И коротко захохотала от собственной шутки. Внучка коротко кивнула.

Ветер усиливался, поднимая вихри  сухой травы. Небо затягивало серой пеленой. И вскоре в этой, серой мгле исчезли две арбы, не оставляя после себя и следа.

*****

Последняя битва Догу-бея

Зима в том году в предгорьях выдалась лютой. Вьюги заметали тропы, а мороз сковывал дыхание, будто ледяные пальцы сжимали горло.

В ту ночь в дозор вышел Догу-бей со своим отрядом — пятьдесят отборных нукеров, закалённых в стычках с врагом. Оба сына были рядом.

Два дня назад разведчики принесли весть:

— Господин, — хрипло проговорил старый нукер, отряхивая снег — отряд Онгольского Улуса — не более двадцати всадников — движется со стороны Восточного ханства к перевалу. С ними большой обоз награбленного добра.

— Лёгкая добыча, — нахмурился Догу-бей, услышав весть от своего старого нукера. — Слишком уж просто.

— Отец! — воскликнул нетерпеливо старший сын. — Мы не можем упустить такой шанс! С чем мы вернемся в стойбище в этот раз?

Догу-бей медленно обвёл взглядом десятников своего отряда. Кто-то хмурился, но у многих глаза засверкали от желания быстро разбогатеть.

Но желание завладеть добром пересилило.

— Выступаем вечером, — решил Догу-бей. — Но будьте осторожны!

Они выступили в сумерках. Ветер уже крутил первые снежные вихри, предвещая бурю.

Когда отряд Догу-бея достигла ущелья, метель разыгралась не на шутку. Здесь и решил Догу-бей устроить засаду. Видимость упала до нескольких шагов.

И тогда из белой пелены ударили стрелы. Это была ловушка. Вместо двадцати всадников с награбленным добром их ждали триста отлично вооружённых онгулов. Ветер заглушал крики, а ледяные порывы сбивали с ног. Враги атаковали со всех сторон, словно хищные птицы, кружащие над раненой добычей.

— В круг! — крикнул Догу-бей, выхватывая меч.

Нукеры Догу-бея падали, пронзенные стрелами, ещё не успев разглядеть противника.

Старший сын дрался, как лев. Его клинок сверкал в снежной мгле, находя себе жертву за жертвой. Но в какой-то миг метко пущеное копьё впилось ему в грудь. Он рухнул в снег и остался лежать под копытами лошадей.

Догу-бей видел гибель сына, но не мог подойти помочь, зажатый в кольце нападавших. Рядом с ним держался второй сын, его меч уже покраснел от крови.

— Отходим к скалам! — крикнул Догу-бей. — Там продержимся!

Но к этому времени от его отряда осталась едва ли треть воинов.

У каменной гряды они стали спина к спине. Догу-бей дрался и видел, как тает его отряд. И в этот миг стрела пробила грудь второго сына...

Догу-бей погиб последним из всего отряда. Меч его был сломан, доспехи пробиты в десятке мест . Он лежал на спине, а снег вокруг его тела был алого цвета.

Враги приближались осторожно: они знали, что даже умирающий воин опасен.

О чём думал перед смертью Догу-бей, нам неизвестно. Может быть, он оплакивал смерть сыновей? Или думал о стойбище, где у него остался ещё один сын? Думал ли он об Асель ? Мы не знаем.

Но в последнем проблеске сознания он увидел — метель начинает стихать.

А вдали, сквозь рассеявшуюся пургу, пробивались огни — помощь всё-таки пришла.

Когда союзники из Южного Каганата достигли ущелья, бой был окончен. На снегу лежали мёртвые нукеры, сыновья и сам Догу-бей. Его глаза были открыты и устремлены вверх.

Каганатцы вступили в бой с оставшимися в живых онголами. Враги, уже праздновавшие победу, дрогнули при виде свежих сил. Клинки засверкали вновь.

Союзники смогли отбить вторжение, загоняя онголов за перевал, прочь с земель Восточного ханства.

Но победа была горькой.

На рассвете, когда солнце осветило алое поле битвы, воины Южного Каганата собрали тела павших. Они сложили их на сани и повезли на стоянку для достойного погребения.

Метель, словно насытившись кровью, утихла.

Прошла зима, середина весны.

Большой отряд разбойников бесшумно окружил стойбище, оставленное почти без защиты перед самым рассветом. В этот час в стойбище пробуждались лишь рабы и слуги, которые готовили еду для большой семьи Догу-бея и немногочисленных нукеров, оставшихся для охраны.

Многочисленные табуны лошадей и отары овец паслись вдали от стойбища.

Никто не замечал, как из тумана, словно призраки, выступали всё новые и новые силуэты — разбойники постепенно смыкали кольцо вокруг стойбища.

Только что молодой нукер, едва завершив свой ночной дозор, спешился с лошади, мечтая лишь об одном — поскорее добраться до своей юрты и забыться крепким сном. Он сделал шаг, и меткая разбойничья стрела, бесшумно рассекая  предрассветный воздух, вонзилась в его сердце. Юноша едва успел сделать сдавленный вздох, и рухнул лицом в молодую зелёную траву.

Его гибель случайно увидела старая рабыня. Она как раз тащила охапку сухого хвороста, чтобы разжечь костёр и начать готовить пищу для хозяев. От ужаса женщина застыла на месте, а потом не сдержалась. Из её груди вырвался пронзительный крик. Этот крик разорвал утреннюю тишину, всполошив всё стойбище.

Из тени юрты метнулась фигура к рабыне. Сверкнул в тусклом свете кинжал, и острый клинок без промаха  вошёл в сердце женщины. Она даже не успела понять, что происходит, как беззвучно опустилась на землю недалеко от убитого нукера.

Асель проснулась первой, яростный собачий лай ворвался в её сон. Она приподнялась на локте и, не теряя ни мгновения, растолкала Настю, спавшую рядом на низком войлочном ложе.

— Просыпайся, Настя. Кажется, на наше стойбище напали, — прошептала она служанке, сонными глазами посматривающую на свою хозяйку.