Когда я подошёл к её каморке, сердце застучало быстрее. Я стоял на пороге, не зная, как она отреагирует, какой будет её следующий шаг, и хватит ли у меня смелости войти и взять всё в свои руки.

Я постучал нерешительно — и застыл столбом, когда дверь мгновенно распахнулась. На пороге стояла Лина; её взгляд был пуст, словно кто‑то выключил в нём свет, и она смотрела мимо меня, как будто меня там и не было.

— Лина, поехали домой, пожалуйста… — неуверенно проговорил я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула тревога.

— Мой дом здесь, — холодно ответила она. — Здесь меня никто не предаст и не обманет. И никто не сбежит от меня, не сказав ни слова.

— Я за дочерью летал, — сказал я, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Удачно? — сухо переспросила она.

— Лина! — воскликнул я, уже не зная, как выразить своё сожаление.

— Возвращайся без меня, — оборвала она и сделала шаг назад, словно оттолкнув моё предложение от себя.

— Лёха, — крикнул я в сторону дома, — бери вещи! Я не намерен ждать и уговаривать твою сестру, я дико устал! Ваш дом рядом с моим!

Я не выдержал: со злостью схватил Лину, перекинул через крепкое плечо и потащил к машине. Через мгновение появился и Лёшка с сумкой и рюкзаком в руках, глаза его округлились от неожиданности, но он молча исполнял приказ.

— Надеюсь, больше никаких сюрпризов с твоей стороны! — прорычал я, неся её в дом, и в тот же миг почувствовал режущую боль в спине — Лина укусила меня в филейную часть, чуть ниже пояса. — Аааа! — вскрикнул я и, бросив её на пол у порога, почувствовал, как кровь приливает к лицу от досады и боли. — Ты совсем одичала? У меня и так всё болит, а ты ещё и кусаешься!

— Что случилось? — появилась Тася и посмотрела на нас, не успев скрыть беспокойства.

— Лина меня укусила! — ответил я, глядя, как моя жена устало опустилась на диван в гостиной. — Я есть хочу, кто‑нибудь меня накормит?

— Нет, — отозвалась Лина, не отрывая взгляда от куда‑то в пространство. — Меня в твоём доме не было, разве ты этого не заметил?

— В нашем доме! — поправил я, пытаясь услышать в её словах не отчуждение, а причину.

— Я тоже хочу есть, — вмешалась Тася бодрым голосом. — Пошли, приготовим? — предложила она, пытаясь разрядить атмосферу.

Лина даже не шевельнулась, продолжая смотреть в одну точку. Я сел рядом и, медленно вытесняя её с дивана, постарался занять место так, чтобы оказать поддержку и не выглядеть беспомощным.

— А лечить-то будешь? Меня мутит, голова кружится, я очень устал. Пожалей меня, пожалуйста.

— Где ты был и о чём думал, когда садился в самолёт? — в ответ спросила Лина резко, голос её стал ровным, профессиональным. — Ты хоть думал о последствиях перелёта при сотрясении мозга?

— Ну и? Поведай мне об этом, мой личный доктор, — проворчал я, но в словах слышалась уже не шутка, а страх.

— Жидкость застаивается в мозге и давит на разные участки, — начала Лина, её голос стал точен и сух. — Это может нарушить снабжение мозга кровью и кислородом. В результате возможны нарушения сознания, жизненно важных функций и моторики. Давление вызывает сильные головные боли. Ты понимаешь, что в самолёте тебя могло «шарахнуть» так, что никто бы там тебя не откачал?

— Всё так серьёзно? — прошептала Тася, лица её затянулось тревогой.

— Да, — кивнула Лина. — И непонятно, что ещё выдаст организм твоего отца после возвращения. Вы оба безответственны: один бежит, второй догоняет.

— Но ты тоже бегаешь, — уязвлённо заметила Тася. — Отцу и за тобой пришлось ехать, когда ему нужно было лежать и восстанавливаться.

— Всё, девочки! — вмешался я, положив ладони на стол. — Хватит ругаться. Займитесь, пожалуйста, делами.

Лина кивнула и быстро поднялась наверх; через несколько минут вернулась с аптечкой и, не теряя времени, поставила мне капельницу. Её движения были точны и уверены — каждый жест напоминал, что она прежде всего медик, даже если сегодня за её плечами ещё пылали личные штормы. Тася помогла, они вместе принялись готовить ужин, а Лёшка остался у кровати и контролировал капельницу — серьёзное малое поручение для серьёзного мальчика.

Вскоре на столе появились салат, яичница и бутерброды. Я принял «убойную» дозу лекарств — из капельницы и в таблетках. Поужинав, меня уложили в спальню; я принял душ и, едва забравшись под одеяло, погрузился в такой глубокий сон, что проснулся только с рассветом, когда мягкий свет пробрался в окно. Ощущение одиночества придавало беспокойство: я понял, что всё ночь провёл один.

Я оделся, спустился вниз и увидел Лину, мирно спящую на диване. Осторожно поправил одеяло, сел на пол рядом и стал рассматривать её лицо — в нём, несмотря на усталость, было что‑то трепетное и спокойное. Едва она открыла глаза, услышал её шутливый упрёк:

— Почему ты не в своей кровати? Тебе надо больше лежать! Чего ведёшь себя как ребёнок? — Лина села, и я, не сумев удержаться, накрыл её объятиями, покрывая лицо поцелуями, словно пытаясь унять поток взаимных упрёков и нерешённостей.

— Отпусти меня, здоровый медведь! — засмеялась она, пытаясь оттолкнуть, но я лишь крепче прижал.

— Эй, сладкая парочка! — прокричала Тася, спускаясь по лестнице. — Вы опять забыли, что в доме не одни? Идите в свою комнату и делайте там, что хотите!

Я рассмеялся и всё же отпустил Лину. Она, немного шаловливо, ударила меня локтем и поднялась, а через минуту обе девушки уже суматошно обсуждали завтраки: Лина рассказывала о солёной рыбе, которую успела приготовить ночью, Тася — о тостах с творогом и авокадо. Разговор был лёгким, бытовым — и в том лёгком ритме я услышал, как медленно возвращается дом: с шумом посуды, запахом кофе и смехом детей.

Я остался сидеть и слушать, как Лина, между двумя делами, объясняла, где научилась готовить: в ресторане при отеле, где когда‑то работала горничной; этот опыт, говорила она, многое ей дал — и ни капли она об этом не жалела. Я смотрел на неё и понимал: несмотря на все удары судьбы, её руки всё так же умели лечить — не только раны, но и сердца.

Девочки замолчали, полностью погрузившись в процесс приготовления завтрака. Их руки двигались слаженно, словно оркестр на репетиции: одна нарезала овощи, другая раскладывала продукты по мискам, всё происходило с тихой гармонией и домашним уютом. Через час стол был накрыт, и к нам присоединился сонный Лёшка, ещё не до конца проснувшийся, но радостно притянувшийся к запахам еды. Мы сели за стол, и казалось, что мир на мгновение остановился, давая нам передышку от всех бурь, что случались в последние дни. После вкусного завтрака меня вновь начали пичкать лекарствами — капельницы, таблетки, всё как по расписанию. Так продолжалось в течение недели, медленно, но уверенно восстанавливая меня.

Пару раз меня «выпустили» на работу, но это было с боем и тревогой: каждую ночь Лина спала отдельно, не подпуская меня к себе ни на шаг. Это было мучительно, но необходимо для нашего восстановления. По окончании этой тяжёлой недели состоялся суд: тётку осудили на несколько лет строгого режима. Она рвала и метала, сидя в клетке для заключённых, сыпала угрозами в нашу сторону, но всё было бесполезно — суд постановил, что после отбытия срока она не имеет права подходить к нам ближе, чем на почтительное расстояние. Эта маленькая победа придала нам сил.

Немного позже на Лёшку официально оформили опекунство. Опекунами стали мы оба — Лина и я. Для моей девочки это стало настоящим успокоением: она снова почувствовала безопасность и уверенность. Имущество, которое ранее принадлежало родителям Лины и Лёши, переписали на них, а тётку обязали вернуть все деньги, которые она незаконно получала в течение последних лет.

Дочь моя перестала бузовать, снова стала близкой и откровенной с Линой, без колкостей, язв и придирок. Их разговоры стали мягкими и доверительными, как раньше, до всех этих бурь.

Как хорошо, что Лёшка ещё толком ничего не понимает; его почти ничего не тревожит, лишь периодически он задаёт вопросы, боясь, что я могу оставить его и Лину. Его детская непосредственность, такая простая и честная, умиротворяет и меня.