Он молча отвёл взгляд.

— Я не нравлюсь вам, да? Скажите честно. Вы бы предпочли, чтобы я умерла там, в башне, куда вы меня определили? Чтобы вы потом разделили мои припасы и съели их за неделю, а потом всё равно умерли бы от голода, но хотя бы без этой чужачки, которая лезет не в своё дело?

— Не надо так, госпожа, — сказала женщина из толпы. — Не все так думают.

— Я знаю, что не все. — Я перевела дыхание. — Но тот, кто так думает, пусть скажет сейчас. Прямо здесь, я не обижусь. Я просто уйду в замок и не буду вам мешать умирать. Потому что я не могу заставить вас жить, если вы сами этого не хотите.

Тишина была плотной, тяжёлой. Одд стоял, опустив голову. Я видела, как тяжело он дышит — он не успокоился, его гнев ушёл внутрь, заперся, чтобы вырваться позже.

— Что ты предлагаешь? — спросил он глухо. — Говори.

— Для начала перекопать землю вдоль замка. Глубоко, на штык лопаты, но не поднимая глину. Нужно выбрать камни, внести золу, навоз, всё, что есть. Принести землю из леса, много земли. Собирайте её аккуратно, не повреждая корни деревьев, и не выбирайте из одного места. А затем распределите её по всему полю. И ещё. Нужно где-нибудь насобирать червей, и побольше, и так же распределить по земле, а после накрыть всё соломой. Потом нужно будет сделать гряды. Высокие, чтобы земля прогревалась быстрее. Я покажу, как.

— А если не сработает?

Я посмотрела на него, на его натруженные, в трещинах, с чёрной каймой под ногтями, руки. Руки человека, который всю жизнь пахал эту землю и который любил её, наверное, как жену. И который сейчас смотрел на меня с такой тоской, что у меня защемило сердце.

— Если не сработает, значит, я ошиблась. И тогда вы сможете сказать мне, — а мы же говорили тебе, чужеземка.

Одд молчал, а потом медленно, очень медленно, кивнул.

— Будь, по-твоему. Но смотри, если ты обманула, то я сам тебя закопаю в этой земле. Прямо живую.

— Договорились.

Я посмотрела на Торбранда. Он чуть склонил голову — едва заметно, так, что только я могла заметить.

«Молодец», — сказал его взгляд.

«Я знаю», — ответила я своим.

Люди расходились молча, без криков и споров. Я ждала, что завтра они придут с лопатами.

А если не придут — значит, я ошиблась в них. Но я не ошибалась.

— Лиза, — сказал Торбранд, когда мы остались вдвоём. — Ты…

— Не надо, — перебила я. — Скажешь потом. Лучше помоги мне дойти до замка, а то ноги не держат.

Он встревожено взглянул на меня, и, не сказав ни слова, подал мне руку, на которую я оперлась.

Возвращение в замок далось мне тяжело. Ноги налились свинцом ещё на подходах к деревне, а после разговора с Оддом и толпой я двигалась на чистом упрямстве. Торбранд шёл, поддерживая меня и ничего не говорил. И хорошо, что он молчал, потому что если бы сейчас кто-то заговорил со мной, я бы, кажется, разрыдалась. Или ударила. Или то и другое одновременно.

Ворота замка мы миновали молча. Я переступила порог большого зала и не останавливаясь, пошла к лестнице на второй этаж.

Упорство едва удерживало меня на ногах, в то время как внутри всё распадалось на части.

Я зашла в комнату и, наконец, смогла выдохнуть. Малыш Свейн спал, свернувшись клубочком под одеялом, а детей Хильды в комнате уже не было. За окном смеркалось. Оказывается, я даже не заметила, как день подошёл к концу. Неужели мы так долго были в деревне? У решётки очага стояла тарелка с похлёбкой, а на столе лежали два кусочка хлеба. Спасибо Эльзе, не забыла про меня. Я подвесила над огнём маленький котелок, чтобы вскипятить воду для кофе.

Помыв руки, я ополоснула лицо ледяной водой, но она не смогла успокоить горящую кожу на лице, как и не смогла унять пожар, бушующий в груди.

Суп, который я съела, не ощущая вкуса, теперь камнем лежал в желудке, а выпитый кофе не смог снять внутреннее напряжение, от которого у меня сейчас дрожали руки. Что со мной происходит?

Я прилегла рядом со Свейном, чувствуя, как под закрытыми веками пульсирует острая боль, расходясь оранжевыми кругами. Мальчик дышал спокойно, слегка приоткрыв рот во сне. Я осторожно, стараясь не разбудить, положила руку ему на лобик. Температура была, но не очень высокая. Я посмотрела на стол, где оставляла лекарства. Их там не было, значит Хильда всё сделала правильно.

В сон буквально провалилась, но даже во сне меня распирало, что-то давило на меня. Сновидений не было, была яма, из которой я пыталась выбраться, выползти, что было сил.

Я очнулась ото сна из-за мучительного жжения внутри. Всё тело было словно объято пламенем. Казалось, кто-то разжёг в моей груди огромный костёр и оставил его бесконтрольно пылать. Ладони горели так сильно, что я испугалась, как бы сквозь кожу не пробился свет. По всему телу струился пот — мне было мучительно жарко.

Приподнявшись на кровати, я огляделась вокруг. Огонь очага освещал комнату, раскидывая мрачные тени по стенам. Свейн что-то невнятно пробормотал во сне и перевернулся. Хорошо, что он не проснулся, ему не нужно было это видеть.

Внутри меня нарастала какая-то неведомая мне сила. Она давила на рёбра, распирала суставы, рвалась наружу. Я не могла определить, что это — страх, гнев или нечто иное, не имеющее названия в человеческом языке.

Я не смогла противостоять этому чувству. Босыми ногами я ступила на холодный камень и выбежала в коридор. Ступеньки лестницы я преодолела, даже не задумавшись о безопасности. Входная дверь легко поддалась и выпустила меня наружу. Пробежала мимо конюшни, миновала колодец, и ноги вдруг подкосились там, где начиналась пашня.

Я опустилась на четвереньки и в тот момент, когда мои руки коснулись земли, из моих ладоней начало исторгаться нечто необъяснимое — нет, не вода, не свет, не тьма, а что-то другое, для чего не находилось слов. Оно вытекало из меня толчками, словно кровь била из раны, но в отличие от крови, уносило с собой тяжесть, даря мне облегчение.

У меня появилось новое ощущение. Мне показалось, что земля под моими руками ожила. Хотя в темноте всё сливалось в единую чёрную массу, я словно ощущала её — спящие корни, камни, глина, — всё это словно впитывало меня, а я впитывала его.

Внутри меня образовалась пустота, и теперь она медленно поглощала меня, до тех пор, пока не иссякла последняя капля внутренней энергии. Я стала невесомой, словно опавший лист, а земля под моими ладонями стала тёплой, почти горячей.

Я легла на неё, прижавшись к ней щекой и почувствовала, как каждая крупица песка словно узнаёт меня, принимает как свою. Я не потеряла сознание, а просто отпустила себя, и мир бережно подхватил меня, как мать принимает дитя в свои объятия.

Я остался в большом зале, когда она ушла наверх, в свои покои.

Ноги сами принесли меня к очагу. Сел на скамью, на которой мой отец любил сидеть по вечерам. Он неотрывно смотрел на пляшущие языки пламени, и глядя на него в эти моменты, я часто задумывался: какие мысли бродили в его голове? В юности мне казалось, что он просто устал, но теперь я понимаю: возможно, он ждал какого-то чуда, которое так и не случилось.

В зале было пусто и гулко. Слуги разошлись по своим углам, и я остался один с потрескивающими углями и тяжестью в груди, от которой я не могу избавиться уже не первый десяток лет.

Сегодня в деревне… Подумать только — женщина смогла найти подход к упрямому старосте! Простыми словами, которые почему-то не приходили в голову ни мне, никому другому.

«Если вы считаете, что ничего не выйдет, — что вы предлагаете? Лечь на эту мёртвую землю и тоже умереть?»

Одд тогда побагровел, как варёный рак. Он явно не ожидал, что с ним будут говорить в таком тоне, что и вызвало в нём такой всплеск ярости. Я уже было шагнул вперёд, чтобы осадить его, так как этот упрямый старый пень слишком далеко зашёл. Но она меня остановила, не дав вмешаться.

Лиза пробудила во мне поток воспоминаний. Я снова и снова возвращаюсь мыслями в прошлое. Сегодня вспомнилась мама. У неё был точно такой же взгляд, с каким она смотрела на моего отца, когда тот хотел бросить северные фьорды и уйти на южные земли. Она тогда ему просто сказала: «Ты уйдёшь, а я останусь».