Картошка давила на плечо. Сапоги я подобрала, и они снова колотили по груди. Рюкзак врезался в спину.

— Ты — садовод, — напомнила я себе. Ты справишься, ты сильная, ты умница. Мне хотелось разреветься, но я сдерживалась изо всех сил. Не хватало ещё и раскиснуть.

Земля в этот момент предательски ушла из-под ног, и я проехала на спине метра три, сминая пакеты, разбрасывая картошку, сбив сапоги с шеи и наконец, остановившись у большого камня.

Я лежала на рюкзаке, глядела на серое небо, по которому быстро бежали тяжёлые облака, и чувствовала, как по щеке течёт что-то мокрое. То ли дождь, то ли слезы.

— Лиза, — строго одёрнула я себя. — Ты выигрывала кампании, которые невозможно было выиграть. Ты убеждала людей голосовать за тех, кого они ненавидели. Ты уговаривала миллионеров расставаться с деньгами. Ты справишься с долбаным склоном.

С усилием заставив себя встать, я заново всё собрала, перевязала пакеты, как смогла и двинулась дальше.

Я смотрела на замок, но из него никто не выходил. Меня не видели, ну или не хотели видеть.

— Эй! — крикнула я, и голос сорвался на ветру. — Есть кто живой?

Ничего. Только дым из трубы, который ветер рвал в клочья.

Я выругалась и пошла дальше. Мысленно я уже составляла план. Если в замке есть люди, то нужно понять, кто они и с чем они меня съедят. Пустят внутрь или нет? Если нет, то нужно найти, где переночевать. Продукты я не отдам никому, пока не пойму, что к чему, а семена уж тем более. Семена были моей единственной ценностью.

Второй пакет порвался у самой стены.

Я услышала, как треснула ручка пакета, и в следующую секунду содержимое рассыпалось по земле. Пачка гречки укатилась в канаву, а банка тушёнки звякнула о камень и замерла у корней какого-то куста. Я опустилась на колени, собирая рассыпанное, и в этот момент услышала:

— Стой. Не двигайся.

— Стой. Не двигайся.

Голос был женским, старым, сухим и скрипучим.

Я замерла.

— Медленно повернись.

Я повернулась. Передо мной стояла женщина лет шестидесяти, наверное, хотя в этом мире, (Вот точно знаю, что это не мой мир), я ничего не понимала в возрасте. Лицо было изрезано морщинами, скукоженное, как прошлогодняя картошка. Волосы — седые, собранные в тугой узел. На ней было платье из грубой шерсти, в несколько слоёв, с какими-то кожаными вставками. В руке она держала нож, такой, какими режут глотки. Я почему-то сразу это поняла.

— Кто ты?

И тут я с ужасом осознала, что мне понятно каждое произнесённое ею слово. Она явно говорила на неизвестном мне языке, и он в корне отличался от русского и любого известного мне языка, но я почему-то понимала её так же ясно, как если бы она говорил по-русски. И от этого понимания у меня зашевелились волосы. Но сейчас было не до вопросов.

— Я… Я запнулась. — Меня зовут Лиза. Я не враг. Язык ворочался тяжело, с трудом проговаривая незнакомые звуки, складываясь в слова, которые я никогда не учила. — Мне нужна крыша. Я заплачу.

— Лиза, — повторила она. — Как зверь пришла, как зверь и уйдёшь.

— Что? — не поняла я.

— След свой смотрела? — Она кивнула на землю у меня за спиной.

Я обернулась. На мокрой грязи, на камнях, на редкой траве — везде, куда я ступала, оставались следы крови.

Я посмотрела на свою руку. Порез, который я получила, когда выбиралась из машины, всё ещё кровоточил. Кровь капала с пальцев, и смешиваясь с дождём, растекалась по земле.

— Ты кровь пролила у корней, — сказала старуха. — Дуб принял её, и земля приняла. Теперь ты здесь.

— Я нигде не… — начала я, но она перебила:

— Иди. В замке согреешься. Ярл решит, что с тобой делать.

— Какой ярл?

Она мне не ответила, просто развернулась и пошла к двустворчатым воротам из тёмного дерева, окованным железом. Я как могла быстро собрала всё рассыпанное, подхватила пакеты, которые казалось, весят тонну, и побрела следом, чувствуя, что каждый шаг даётся мне всё тяжелее, а мир вокруг становится всё более нереальным.

Через ворота мы прошли во внутренний двор. Это было небольшое пространство, зажатое между стенами. Здесь не было ничего, за что мог зацепиться взгляд. Старуха шла впереди, не оборачиваясь, и я едва поспевала за ней, то и дело, спотыкаясь о булыжники.

Она толкнула тяжёлую двустворчатую дверь, и я следом за ней шагнула внутрь. В лицо ударил воздух, пропитанный такой ужасной смесью запахов, что я еле сдержала рвотный позыв, судорожно вздохнув и с трудом выровняв дыхание. Зажмурилась на секунду, давая глазам привыкнуть к полумраку, и когда открыла их, то замерла в изумлении от того, что я увидела.

Зал был огромным. Высокие своды терялись где-то в темноте под потолком. Стены уходили вверх, складываясь из огромных, грубо обтёсанных блоков того самого красного камня, что и скалы снаружи. Камень был потемневший от времени и копоти, но кое-где, в глубине, ещё виднелась смутная краснота, похожая на запёкшуюся кровь.

Пол под ногами был выложен неровными, покрытыми грязной соломой каменными плитами. Кое-где плиты треснули, и из трещин тянуло сыростью и чем-то древним, похожим на запах могилы.

В центре зала, чуть смещённый к дальней стене, горел очаг, большой, сложенный из дикого камня и железа. В нём плясало пламя, отбрасывая на стены гигантские тени. Дымоход отсутствовал, дым просто поднимался к сводам, завихряясь под потолочными балками. Пахло углём, прогорклым жиром и тухлой рыбой.

Вдоль стен стояли длинные скамейки из тёмного, почти чёрного дерева. Похоже, что раньше они были покрыты чем-то похожим на ткань, превратившуюся в грязные лохмотья, в которых едва угадывался рисунок. Они тянулись далеко, уходя в полумрак дальних углов, и на них — я видела теперь — сидели люди.

Их было человек двенадцать. Мужчины с хмурыми, заросшими лицами были в кожаных доспехах, и у каждого из них висело оружие у пояса. Женщины смотрели равнодушно, без эмоций, в платьях из грубой тёмно-коричневой ткани, с голодными глазами и усталыми лицами. Только двое детей, мальчик и девочка, смотрели на меня с выражением глубокого потрясения и испуганных глазах на настолько худеньких личиках, что у них торчали скулы.

А над ними, на стенах, висели знамёна. Полотнища были большими и по виду очень тяжёлыми, и когда-то, наверное, они были величественными. Теперь же ткань истлела, выцвела и висела лохмотьями, в которых с трудом угадывалась былая форма. Я разглядела тёмный силуэт зверя — волка, кажется, или всё-таки медведь? — на одном из знамён, но краски облупились, нити истлели, и зверь этот был больше похож на призрак, чем на живого хищника.

— Старая Эльза привела чужачку, — просипела сидящая за столом старуха. Я стояла в дверях, мокрая, грязная, с рюкзаком за спиной и пакетами в руках.

Тут из-за стола поднялся коренастый мужчина с рыжей бородой. Его маленькие, глубоко посаженные глаза смотрели на меня оценивающе, — так, словно я была барашком, которого он хочет купить, а не человеком.

— Кто такая?

— Лиза, — я старалась говорить так, чтобы голос не дрожал. — Моя машина… — Я запнулась, поняв, что слово «машина» здесь ничего не значит. — Моя повозка разбилась. Там, наверху, у дуба. Я спустилась, чтобы найти помощь. Я прошу у вас крова!

Мужчина переглянулся с соседом. Тот, молодой, с обветренным лицом и куцей бородой, усмехнулся:

— Какая повозка, Одд? Ты видел, чтобы кто-то приходил сверху?

— Не видел, — ответил рыжий, которого назвали Оддом. — Но ты её видишь.

— Вижу. И что с ней делать?

— Ярла нет, — сказал кто-то из женщин. — Решать некому.

— Ярл вернётся, — Эльза бросила на неё злой взгляд. — А пока она гость под нашей крышей. Закон есть закон!

Они говорили обо мне так, словно меня здесь не было. Или я просто вещь, которую нужно сначала оценить, а потом решить, выкинуть или оставить. Это было знакомо, я часто встречала такое отношение к людям на переговорах, когда стороны обсуждали «человеческий ресурс». Быть или не быть?