Отец остался, но впоследствии часто упрекал её во всех неудачах. Мать умерла примерно через год, родив мёртвого сына. Она ушла вслед за ним, не проронив ни звука. Это был единственный раз, когда я плакал. Долго, навзрыд, как слабая девчонка, как мне тогда сказал отец. Мне не удалось с ней попрощаться, да и брата я тогда так и не увидел.

Я тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Не время.

Поднявшись на второй этаж, я остановился у её двери и прислушался. Сначала ничего не было слышно, а потом — шорох, звон посуды, шаги, и всё стихло.

Умывшись и переодевшись, я лёг в постель, подложив под голову подушку. Закрыл глаза, но сон никак не шёл.

Опять мыслями я вернулся к ней. Она почти вылечила Свейна, а ведь он простой, из крестьян. Он ещё слаб, и жар не до конца ушёл, но видно, что ему лучше. Как же легко, не задумываясь, она отдала своё золото. Как стояла перед Оддом и деревенскими, натянутая, как тетива лука, но не сломалась. И как потом, когда мы шли к замку, она молчала, и я видел, что каждое движение даётся ей через силу. Но она не пожаловалась, а только опиралась на мою руку, и её пальцы впивались мне в предплечье, словно боялась, что я исчезну.

— Это была просто слабость или она снова заболевает?

Странная женщина. Таких у нас не бывает, ну, или бывали, но давно. Теперь о них рассказывают в сагах, которые поют скальды на Йоль. Может, Боги всё-таки услышали наши молитвы? Или, наоборот, наслали испытание, чтобы проверить, как низко мы умеем падать? Я не знал. И это было хуже всего.

Проснулся я от того, что резко хлопнула дверь. Резко сел на кровати, вслушиваясь в ночь. Сначала была тишина, а потом я услышал шаги, стремительно удаляющиеся по лестнице.

Я вышел из комнаты, выхватил факел из держателя, и быстро сбежав по лестнице, увидел её. Лиза была боса, её распущенные волосы развевались, а из одежды на ней была лишь тонкая рубашка.

— Лиза! — я её позвал, но она не обернулась, и я бросился за ней. Ноги скользили по мокрой траве, факел метался, выхватывая из темноты то столб коновязи, то край колодца, то сгорбленные силуэты построек.

— Стой! Ты упадёшь!

Она не слушала. Или не слышала.

Прямо на границе, где кончалась утоптанная земля и начиналась пахота она упала на четвереньки — резко, больно, словно кто-то сбил её с ног невидимой рукой.

Я подбежал и хотел схватить её за плечи, поднять, унести в тепло — она же замёрзнет, босая, на ночном ветру… Но замер, поражённый зрелищем: её ладони… они светились. Что-то тёплое, янтарное вытекало из её пальцев и уходило в землю. Я видел это своими глазами, отчётливо: из её рук в мёртвую землю вливалась жизнь.

Прямо на моих глазах безжизненная земля начала оживать. Под её ладонями начала стремительно расти трава, тонкие бледные ростки пробивали себе дорогу, тянулись к её пальцам, обвивали их. Я не мог поверить своим глазам.

Лиза стояла на четвереньках, низко опустив голову. Вся её тело дрожало — то ли от холода, то ли от того, что происходило внутри неё. Я слышал её прерывистое, хриплое дыхание, как у человека, который бежал очень долго и очень быстро.

— Лиза, — позвал я тихо. — Ты слышишь меня?

Ответа не дождался, но свет, исходивший от рук, стал постепенно угасать. Я опустился на колени рядом с ней и осторожно, боясь испугать, положил ладонь на её спину, пытаясь этим её хоть немного успокоить.

Она медленно подняла голову. Её глаза хоть были открыты, но смотрели сквозь меня, куда-то в пустоту, в то, чего я не мог увидеть. Зрачки расширены, лицо бледное, губы шевелятся беззвучно. А потом она упала плашмя, прямо на траву, и потеряла сознание.

— Лиза, Лиза, очнись! Просыпайся, Лиза, ты замёрзнешь, — я звал её, теребя за плечо, но она не реагировала. Я минут пять пытался её растормошить, и только потом она дёрнулась и подняла голову и посмотрела на меня невидящим взглядом. Потом она моргнула один раз, другой и посмотрела на меня уже осмысленно, узнавая.

— Торбранд?

— Я здесь, Лиза. Ты выбежала из замка. Упала. Я… я видел…

Она посмотрела на свои руки, а потом её взгляд упал на бледные, почти прозрачные ростки травы.

— Получилось! Господи, получилось…

— Что получилось?

Она не ответила, вместо этого медленно, с явным трудом перевернулась и легла на спину, глядя в чернеющее небо. Ветер трепал её волосы, разбрасывая их по земле, смешивая их с песком, но она не обращала на это внимания.

— Я чувствую их. Я чувствую их под землёй. Корешки, семена, которые спят и не могут проснуться. Они ждут. Ждут, когда кто-то их позовёт, представляешь?!

— Ты позвала?

— Я не знаю. — Она закрыла глаза. — Может быть. Или они сами откликнулись. — Она запнулась, по её щеке скатилась слеза. — Я не этого хотела. Я хотела посадить цветы.

Нужных слов я не нашёл. Что можно сказать женщине, которая пробуждает мёртвую землю одной только силой своих рук?

Подхватив её на руки — лёгкую, как вязанка хвороста, — понёс обратно в замок.

Она не обняла меня за шею, не прижималась. Просто лежала в моих руках, глядя в небо, и что-то шептала на своём языке. Может, она молилась своим Богам?

Я шёл очень медленно, боясь споткнуться, боясь уронить её, боясь, что это сон и сейчас я проснусь в холодном поту, а она будет лежать в своей комнате с температурой и бредить.

Но ведь она не бредила. Она творила магию, ту самую, которую утратил наш род. Ту, без которой наша земля умирала. Ту, которую принесла с собой чужая женщина с рюкзаком семян и золотой лошадкой, которую не пожалела и отдала Свейну.

Когда я вошёл в замок, Эльза стояла в дверях большого зала, прижимая руки к груди. Увидев нас, она не задала ни одного вопроса. Только посторонилась, пропуская меня к лестнице.

— Принеси тёплой воды и трав. И никому ни слова.

— Да, ярл, — поклонилась ключница и исчезла в темноте.

Поднявшись на второй этаж, толкнул дверь ногой. В комнате горел очаг, на кровати спал Свейн, подложив под щёку ладошки. Я положил Лизу на свободную половину, укрыл одеялом и подоткнул со всех сторон.

Она смотрела на меня и её глазах была только усталость, как у человека, который нёс непосильную ношу и наконец сложил её у чужих ног.

— Ты видел?

— Видел.

— И что ты теперь сделаешь? Прогонишь? Посадишь на кол? Сожжёшь как ведьму?

Я сел на край кровати. Помолчал. Потом сказал:

— Откуда в твоей голове такие глупости? Ты спасла Свейна. Ты отдала своё золото моим людям, и этим спасла их жизни. Ты заставила Одда замолчать — то, чего я не мог сделать три года. И сейчас ты разбудила землю, которую наш род не мог разбудить полвека. — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Зачем мне тебя прогонять и тем более причинять тебе боль? Для нас ты посланница Богов, и мы обязаны тебя беречь.

— Потому что я не из вашего мира, — прошептала она. — Потому что я не знаю ваших Богов. Потому что я боюсь, сама не знаю, чего. Наверное, себя или того, что во мне просыпается.

— В тебе просыпается то, что мы потеряли. Не бойся, Лиза, я буду рядом.

По её щекам снова потекли тихие, беззвучные слёзы.

— Останься, пожалуйста — прошептала она. — Недолго, пока я не усну.

Придвинув стул к кровати, я сел так, чтобы видеть её лицо.

Она уснула почти сразу. Дыхание выровнялось, сжатые пальцы разжались, по лицу разлился спокойный, почти детский покой.

Отец говорил мне: «Сын, Боги не посылают нам то, что мы просим. Они посылают то, что нам нужно. Но мы слишком глупы, чтобы понять это сразу». Может быть, он был прав?

За окном серело, скоро рассвет. А я всё сидел и смотрел, как она спит, и думал: а что, если Боги всё-таки нас услышали?

Что, если они послали нам не воина, а садовода с котомкой семян и усталым сердцем?

Что, если она и есть наше спасение? Я не знал ответов на эти вопросы. Но впервые за эти мучительные три года мне хотелось по-настоящему разобраться, что вообще происходит.

Это утро началось очень рано. Торбранд не спал уже вторую ночь, но выглядел так, будто собирался в бой: собранный, холодный и опасный.