— Что ж, — я медленно выдохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает горло. — Если вы считаете это разумным…

Пепельник даже не моргнул.

— Я не считаю это разумным, — отозвался он, в голосе прорезались ледяные нотки. — Я считаю это выгодным. Разум — штука гибкая, Падаль. Сегодня он говорит одно, завтра другое. А выгода — это то, что держит Клан на плаву. И я точно помню, как ты согласился на эти условия.

Я замолчал, чувствуя, как под рубахой ползёт холодный пот, который тут же начинает остывать. Мы стояли друг напротив друга на узком уступе, и за его плечом я видел бездну загонов, наполненную шорохами и лязгом.

— Можно узнать… — я запнулся, подбирая слова. В голове гудело, мысли ворочались медленно.

— Что? — Пепельник сделал едва заметный шаг мне навстречу. Руки всё так же заложены за спину, поза расслабленная.

— Чего вы хотите в итоге? — я поднял на него глаза. — Если всё получится. Если драконы начнут слушаться. Каждую неделю, один за другим. Без переломанных костей и выжженной воли. Что потом?

Пепельник прищурился, смотрел на меня так, будто я был новым видом ящера, которого он ещё не решил, в какую клетку засунуть.

— Что ты имеешь в виду?

— Если их можно будет усмирять вот так… тихо, — я кивнул вниз, в сторону клетки Уголька. — Значит, всё, что делается в Клане сейчас, потеряет смысл. Вся эта дрессура, Псари, Крючья, Ямы… вся философия Железной Узды. Зачем ломать то, что можно попросить?

Я смотрел на него долго. Его лицо оставалось непроницаемым — серая кожа, красные глаза, застывшая маска вежливого равнодушия. Но внутри, я был уверен, мужчина просчитывал варианты. Зоопсихолог во мне кричал, что я сейчас лезу в саму основу их «стайной» структуры, ставлю под сомнение авторитет вожаков.

— Путь Кнута, — наконец произнёс он так тихо, что я едва расслышал за воем ветра. — Путь Кнута будет нужен всегда. Покуда драконы сильнее нас физически. Покуда они способны стереть людей в пыль, стоит им только объединиться в единый кулак. Кнут никуда не уйдёт, Падаль. Он останется над всем этим, как строгий, но справедливый отец.

Пепельник на мгновение замолчал, и я увидел, как дёрнулась жилка у него на виске.

— А ты… ты будешь готовить людей. Тех, кто пойдёт твоим путём, но под моим надзором. И я буду первым, кто станет у тебя учиться. Я — Железная Рука Обучения, и я отвечаю за каждый вздох в этом лагере. Так что не забивай себе голову лишним. Мы найдём применение твоему «пониманию». Молчун — первый, кто приставлен к тебе. Он верен.

Пепельник бросил короткий, но пугающе жёсткий взгляд на Молчуна за моей спиной. Я услышал, как парень замялся, переступил с ноги на ногу, и снег под его сапогами жалобно хрустнул. В этот миг мой наставник, мастер, который десять лет шёл против системы, выглядел как послушный, запуганный дракон, на которого только что замахнулись плёткой.

Пепельник снова повернулся ко мне — лицо стало гладким и бесстрастным.

— А теперь иди. У тебя мало времени, и тратить его на философию — непозволительная роскошь. Следующая прогулка завтра. Надеюсь, к ней ты подготовишься лучше, чем сегодня. Ты выглядишь истощённым. Не подведи Грохота.

Он развернулся на каблуках, всем видом давая понять, что разговор окончен. Его плащ взметнулся, накрыв на мгновение перила, и он зашагал прочь в сопровождении арбалетчиков. Те, убирая болты в чехлы и закидывая оружие за спины, ещё раз украдкой глянули на меня. В их глазах была смесь суеверного страха и невольного уважения к «чудику», который заставил их сегодня опустить оружие.

Я остался стоять на ступенях. Снизу, из темноты, доносилась непрекращающаяся музыка цепей, а сверху, из казарм, долетал запах горелого жира и чей-то грубый хохот. Мир Клана возвращался в свою колею, и в этой колее мне было отведено очень мало места.

Мы шли по Среднему ярусу в полном молчании. Сил на разговоры не осталось, да и Молчун, по понятным причинам, не слишком стремился нарушать тишину. Я переставлял гудящие от усталости ноги, а перед глазами всё ещё стоял тот взгляд, который Пепельник бросил на парня перед уходом.

Это взгляд хозяина на породистого, но хорошо вышколенного пса. В нём читалось не просто превосходство, а какая-то ледяная уверенность в чужой покорности. Мол, ты можешь сколько угодно возиться со своими свитками и строить из себя мастера, но ты — мой инструмент. Одно неверное движение, одно лишнее слово или действие против системы — и ты знаешь, что последует за этим. И Молчун знал явно. Он шёл понуро, опустив голову, и в его сгорбленных плечах я видел тень того самого запуганного зверя, которого он так старательно пытался вылечить в других.

Мы свернули на наш узкий проулок. Здесь, в тени скальных выступов, ветер завывал тише, но мороз кусал злее. Глаза слипались, во рту стоял кислый привкус Горечи, который никогда не уходил. Я вспомнил, что дома, на каменном выступе, меня ждёт каша в горшке и кусок солонины. Удивительно, как быстро всё сводится к этим простым вещам. Ты можешь рассуждать о резонансе душ и судьбах цивилизации, но в конце дня ты просто хочешь тепла и чего-нибудь пожевать.

Когда мы дошли до двери его дома, Молчун уже взялся за железную ручку.

— Эй, Молчун, — позвал я.

Он обернулся. В мутном свете масляных фонарей, висевших на стенах соседних домов, его лицо казалось совсем серым.

— Ты это… не бери в голову, что я сегодня к тебе с расспросами лез, ладно? — я постарался, чтобы голос звучал мягко. — Устал просто, да и дрейк этот… вымотал он меня.

Молчун глядел на меня, не убирая руки с двери.

— Я примерно представляю, через что тебе пришлось тут пройти. И как непросто было вернуться туда, где тебя изувечили. Обещаю: больше допытываться не буду. Если сам не захочешь чем-то поделиться — я в душу лезть не стану.

Молчун замер на мгновение, кадык на изуродованном горле дернулся, а потом он улыбнулся. Это случалось у него так редко, что каждый раз я видел в этом маленькую победу. Улыбка вышла искренней и какой-то… беззащитной, что ли. Он коротко кивнул, и в этом жесте было больше благодарности, чем в любом «спасибо».

Я уже собрался идти к себе, но тут вспомнил о том, что давно не давало покоя. Информация. В этом мире она дороже мглокамня.

— Слушай, можно у тебя попросить кое-что? — я замялся, глядя на его дверь.

Парень вопросительно вскинул брови.

— У тебя там, внутри… я видел много свитков. Видимо, копии старых книг или чьи-то записи. Если это не будет наглостью с моей стороны — могу я взять что-нибудь почитать? О драконах, о Мгле… о том, что я сам не знаю.

Я сделал паузу, стараясь подобрать правильный тон.

— Понимаю, звучит странно. Я ведь племенной, сын всадника, вроде как должен всё это с молоком матери впитать. Но у нас ведь в племени как? Всё на словах, от отца к сыну, песни да сказки. А у тебя там вещи, которых я даже не видывал. Многие ведь имперские, верно? Другой взгляд, другие знания. Можно?

Молчун постоял секунду, переваривая просьбу — взгляд смягчился. Он снова улыбнулся — на этот раз чуть шире, открыл дверь и сделал приглашающий жест рукой в сторону нутра дома. Заходи, мол. Чего на морозе стоять.

Я благодарно кивнул и последовал за ним, вдыхая запах сушёных трав и старого пергамента, который тут же ударил в нос. Кажется, этот день обещал быть долгим, несмотря на всю усталость.

Внутри всё было как обычно — творческий беспорядок человека, который ищет ответы там, где другие видят лишь камни и мясо. На столе уже громоздились новые записи. В воздухе висел резкий, щиплющий ноздри аромат — Молчун явно экспериментировал с основой для «Горечи» и чем-то ещё. В пузатой стеклянной колбе переливалась густая, сине-чёрная жидкость.

Я осмотрел всё это с любопытством, которое не притупила даже смертельная усталость. В этом доме всегда чувствовалось биение живой мысли, чего в Клане днём с огнём не сыщешь. Подойдя к стеллажу, где в беспорядке были свалены свитки и пергаменты, я обернулся.

— Можно я посмотрю? Всё, что здесь есть? — спросил на всякий случай.