Его пальцы сомкнулись на папке. Они были сильными, длинными, с чёткими сухожилиями, которые двигались под кожей при каждом движении. На секунду наши руки соприкоснулись, и я почувствовала, как его кожа — горячая, чуть влажная после душа — обожгла меня.

Я отдёрнула руку.

Слишком быстро. Слишком нервно. Он поднял бровь, и на его губах появилась тень улыбки, которая не тронула глаз.

— Боитесь? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то, что я не смогла определить. Насмешка? Вызов? Или что-то более опасное — знание?

— Нет, — ответила я слишком быстро, и мой голос прозвучал резко, как щелчок.

Он улыбнулся. На этот раз улыбка стала шире, и в ней появилось что-то хищное.

— Зря, — сказал он. — Иногда бояться полезно.

Он развернулся и пошёл вглубь дома, даже не взглянув на папку, которую только что взял. Я смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Или, наоборот, строится заново. Какая-то конструкция, которую я возводила три года, — стена между «начальник» и «мужчина», между «работа» и «личное», между «страх» и «желание» — дала трещину.

— Пойдём на кухню, — бросил он через плечо. — Я там всё просмотрю. А ты пока сделаешь нам кофе.

Ты. Не «вы». Ты.

Я стояла в холле, сжимая пустые руки, и чувствовала, как это простое местоимение врезается в память, как удар ножа.

Кухня оказалась такой же стерильной, как и всё в этом доме, но я пыталась разглядеть в ней что-то живое. Что-то, что принадлежало ему, а не дизайнеру, который создавал этот интерьер.

Белые стены. Чёрные столешницы. Шкафы без ручек, которые открывались от лёгкого касания. Встроенная техника, которая выглядела так, будто её никогда не использовали. Ни одной тарелки на сушке. Ни одной кружки, оставленной на столе. Ни одной баночки со специями, ни одной салфетки, ни одного магнита на холодильнике.

Я огляделась в поисках деталей, которые могли бы рассказать о человеке, который здесь живёт. На полке — несколько книг в кожаных переплётах. Не кулинарные рецепты и не модные романы. Философия. История. Что-то на немецком, что я не успела разобрать. На стене — чёрно-белая фотография горного хребта. Знакомые очертания. Я присмотрелась. Кавказ. Может быть, Эльбрус? Та самая гряда, где я планировала свой маршрут?

— Кофемашина там, — сказал он, кивнув в сторону встроенного шкафа.

Он сидел за барной стойкой — высокий, расслабленный, но каждая линия его тела говорила о том, что он не теряет контроль ни на секунду. Полотенце всё ещё было на нём, но он устроился так, будто это был дорогой костюм, а не кусок ткани, который держался на честном слове и силе тяжести.

Я подошла к кофемашине и принялась изучать панель управления. Модель была профессиональной, с десятком кнопок, рычажков и непонятных значков. Моя маленькая кофеварка дома казалась игрушкой по сравнению с этим монстром.

— Я не… — начала я, но он перебил, даже не подняв головы от папки.

— Чёрный. Без сахара.

Я промолчала. Нашла кнопку включения, подождала, пока машина нагреется. За это время успела изучить кухню ещё раз.

В углу стояла ваза. Пустая. Но на дне — маленькая записка, сложенная вчетверо. Я не могла прочитать, что там написано, но сам факт, что в этом выставочном образце нашёлся хоть какой-то намёк на человеческую жизнь, успокаивал.

Первая чашка получилась слишком слабой. Я вылила. Вторая — слишком крепкой, горькой, как полынь. Вылила. На третьей я поймала ритм, нашла нужные настройки, и из кофемашины полилась густая, тёмная струя с тонкой пенкой сверху.

Я поставила чашку перед ним, стараясь не смотреть на его руки, на его пальцы, которые держали бумаги. Но краем глаза всё равно заметила: ногти коротко стрижены, на указательном — старая мозоль. От ручки? От чего-то другого?

— Спасибо, — сказал он, и я вздрогнула.

— Пожалуйста, — ответила я и отошла к окну, чтобы не стоять над душой.

Вид из кухни открывался на задний двор. Бассейн с подсветкой, которая сейчас не горела. Шезлонги, сложенные стопкой. И лес — тёмный, плотный, живой. Контраст между идеальной геометрией дома и дикой, необузданной природой за забором был настолько резким, что казался продуманным. Как будто он специально поставил свой дом на границе двух миров — управляемого и свободного — и сам стоял между ними.

— Вы давно в компании? — спросил он, и я обернулась.

Он смотрел на меня. Не на документы, не на окно. На меня. И в его взгляде было что-то, от чего по спине побежали мурашки — не холодные, а горячие, как прикосновение.

— Три года, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Отдел внешнеэкономической деятельности?

— Да.

— Ведущий специалист?

— Да.

— Почему не руководитель?

Вопрос застал меня врасплох. Я ожидала чего угодно — обсуждения договора, претензий по срокам, даже намёка на то, что я вообще посмела уйти в отпуск. Но не этого.

— Я подавала заявку, — сказала я, подбирая слова. — Но в этом году было много кандидатов.

— Вы знаете, почему вас не повысили?

Он отложил папку, взял чашку, сделал глоток. Его кадык двинулся, и я проследила за этим движением, как загипнотизированная. Во рту снова пересохло.

— Недостаточно опыта управления, — сказала я то, что мне сказали на собеседовании.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно, но эта усмешка сказала больше, чем любое слово.

— Вам сказали неправду.

Я замерла.

— Вас не повысили, потому что вы слишком хороши на своей позиции, — сказал он, ставя чашку на стол. — Ваш отдел работает как часы. Документы в порядке. Сроки соблюдаются. Немцы довольны. Начальству выгодно, чтобы вы оставались там, где вы есть.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает что-то новое. Не злость. Не обиду. Какое-то странное, острое чувство, которое я не могла определить. Может быть, потому что он говорил то, что я и сама подозревала, но боялась признать. Может быть, потому что он говорил это так спокойно, так буднично, как будто речь шла о погоде, а не о моей карьере.

— Зачем вы мне это говорите? — спросила я, и в моём голосе прозвучало больше резкости, чем я хотела.

Он откинулся на стуле, и полотенце опасно качнулось на его бёдрах. Я отвела взгляд, но было поздно — он заметил.

— Потому что я хочу, чтобы вы работали на меня, — сказал он. — Напрямую. Без посредников.

Я почувствовала, как сердце пропустило удар.

— В каком смысле?

— Проект с «Иннотех» — это не просто договор поставки, — сказал он, и его голос стал деловым, сосредоточенным. — Это слияние. Две компании, две системы, две культуры. Мне нужен человек, который знает обе стороны. Который говорит на их языке. Который не боится принимать решения.

Он посмотрел на меня в упор, и я не могла отвести взгляд. Его глаза были чёрными — не тёмно-карими, а именно чёрными, как смоль, как глубина колодца. И в них не было ничего, кроме внимания. Острого, сканирующего, как рентген.

— Вы знаете немецкий?

— Да, — кивнула я. — Свободно.

— Юридические аспекты?

— Я готовила договор.

— Вы готовили договор, — повторил он. — Не ваш начальник. Не юридический отдел. Вы.

Я молчала. Потому что говорить было нечего. Он знал. Он всё знал.

— Я знаю, — сказал он, подтверждая мои мысли. — Я всё знаю, Вероника.

Моё имя. Произнесённое его голосом — низким, с хрипотцой, с лёгким нажимом на первый слог. Оно прозвучало по-другому. Не так, как я слышала его всю жизнь. Оно стало тяжёлым, как металл. И горячим, как прикосновение.

Я стояла у окна, и внутри меня всё дрожало. Не от страха. От чего-то более древнего, более инстинктивного. От осознания того, что этот человек — опасен. Не для компании, не для конкурентов. Для меня.

— Что вы предлагаете? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло, как после долгой болезни.

— Временное повышение, — сказал он. — На время проекта. Если справитесь — постоянная должность. Руководитель отдела международных проектов. С кабинетом на тридцать восьмом этаже.