как приговор. И теперь, в этой глубокой ночной тишине, она чувствовала не
облегчение, а нарастающую тревогу. Она осталась один на один с загадкой,
которую не могла разгадать. И загадка эта тихо умирала у ее ног.
Она откинула тяжелый плед, встала и на цыпочках подошла к корзинке. Присела на
корточки, вглядываясь в очертания крошечного тельца в полумраке. Он был так
же неподвижен, как и днем. Его бока едва заметно поднимались и опускались.
Она уже машинально протянула руку, чтобы проверить пульс у основания его
шеи, как вдруг…
Мелькнуло.
Словно крошечная искра, пойманная краем глаза. Где-то в глубине корзинки.
Лира замерла, затаив дыхание. Прищурилась, стараясь не моргать. Неужели ей
померещилось? Игра света от угасающих углей?
Нет. Вот оно снова. Слабый, едва различимый, но неоспоримый свет. Он исходил не
снаружи, а изнутри. Из самого центра тельца котенка, из области, где у
магических существ обычно располагается ядро — резервуар их врожденной силы.
Свет был тусклым, призрачным, мерцающим, как свет далекой звезды, едва
пробивающийся сквозь толщу облаков. Он не был однородным: он пульсировал,
волнами, то почти исчезая, то становясь чуть ярче, отчего пепельная шерстка
на мгновение приобретала странный, неземной оттенок — серебристо-золотистый,
словно смесь лунного света и отсвета пламени.
Лира ощутила, как по спине пробежали мурашки. Это не было галлюцинацией. Это
было чудо. Тихое, умирающее, но чудо.
— Его магия, — прошептала она, и ее голос прозвучал громко в абсолютной тишине.
— Она жива. Она борется.
Осторожно, с благоговением археолога, обнаружившего хрупкий артефакт, она
опустилась на колени на теплый ковер. Она не зажгла светильник, не сделала
ни одного резкого движения, боясь спугнуть это хрупкое проявление. Она
просто наблюдала, отдаваясь своему дару полностью. Она закрыла глаза,
отключив обычное зрение, и «прислушалась» к нему всем своим внутренним
существом, той частью души, что была настроена на частоты жизни.
И тогда она поняла. Это был не просто случайный свет. Это был сигнал. Голодный,
отчаянный, бессознательный маяк. Его магическое ядро, запертое в
непроницаемую скорлупу, инстинктивно, на самом глубинном уровне, искало
резонанса. Оно кричало в пустоту, пытаясь найти созвучие, родственную
энергию, которая могла бы стать ключом, отмычкой, питательной средой для
того, чтобы пробить блокаду изнутри.
Лира углубилась в ощущение, пытаясь определить «вкус» этой потребности. Она
перебирала в памяти знакомые спектры: мягкая, серебристая энергия лунных
существ; спокойная, глубокая и земная сила лесных духов; игривая, изменчивая
магия речных фейри; стабильная, прочная аура гномов-камнерезов.
Ничего не подходило.
Потребность Пепелька была иной. Более первичной. Более огненной. В ней
чувствовался голод не просто к силе, а к силе определенного качества —
чистой, неразбавленной, почти что первородной.
В ее сознании, тренированном годами изучения древних трактатов и работой с
экзотическими существами, начали всплывать образы. Не яркие картинки, а
скорее смутные ощущения, связанные с прочитанным:
Солнечный огонь, пожирающий и дающий жизнь. Не теплое летнее солнце, а ядро
светила, безумная термоядерная мощь, заключенная в сердцевине солнечного
камня — артефакта такой редкости и силы, что он существовал лишь в легендах.
Раскаленная лава, бьющаяся в жилах самого мира. Глубинный жар планеты,
неоформленная мощь творения и разрушения.
И чешуя, холодная и горячая одновременно, отражающая закат. Глубокий вдох, от
которого дрожит воздух и пахнет озоном после грозы, серой и пеплом древних
гор. Драконья магия. Энергия существ, которые, согласно мифам, родились не в
результате эволюции, а были выкованы или выпечены самой вселенной в эпоху ее
юности.
Да. Вот оно. Котенку требовалась либо энергия, равная по чистоте и мощи ядру
солнца (и где она, Лира Серебрянка, возьмет такую?), либо энергия дракона.
Тепло его внутреннего пламени, вибрации его древней, неиспорченной временем
и цивилизацией магии. Той самой магии, что ощущалась как дыхание иных эпох.
Лира открыла глаза. Свет в корзинке уже угас, поглощенный тьмой. Но образ его,
пульсирующий и полный надежды, жгущий, как уголь, остался на ее сетчатке. И
с этим образом пришло осознание, такое ясное и страшное, что у нее
перехватило дыхание.
Дракон.
Арвен Скайлор.
Внезапно его поведение, вся эта гнетущая таинственность, обретало чудовищный,
пугающий смысл. Он не просто нашел котенка «в лесу». Он нашел его у себя. На
своей территории. В месте, где его собственная, драконья сущность, пусть и
скрытая под человеческой личиной, была доминирующей силой. Возможно, именно
близость Арвена, его аура, пропитанная древней силой, стала тем спусковым
крючком, который заставил заглушенное ядро котенка подать этот слабый,
инстинктивный сигнал бедствия. Или, что еще страшнее, котенок изначально был
там не случайно. Может, его туда привело.
И она, Лира, в своем праведном гневе, прогнала его. Выставила за дверь. Нанесла
оскорбление тому, кто, возможно, был единственным ключом к спасению.
«О, Великая Мать, хранительница всего живого… — мысленно простонала она,
опуская лоб на прохладный край плетеной корзинки. Отчаяние, острое и
леденящее, сжало ее горло. — Что я наделала?»
Но Лира Серебрянка не была той, кто поддавался панике надолго. Годы работы
ветеринаром магических существ закалили ее. За отчаянием, как всегда,
приходила холодная, ясная, профессиональная решимость. Она откинула голову,
стиснула зубы и посмотрела на корзинку уже другим взглядом — взглядом
стратега, оценивающего ресурсы на поле боя.
Котенок умирал. Не от ран, не от голода в обычном смысле, а от магического
истощения, от невозможности подключиться к источнику, способному его
пробудить. И единственный известный ей потенциальный источник находился в
нескольких кварталах отсюда. Источник в образе высокомерного, невыносимого,
скрытного… и безумно, до боли одинокого существа, которое, несмотря на все
свои заявления, возвращалось. Каждый день. Чтобы молча постоять и
посмотреть.
Она не могла позволить себе ждать утра. Не могла надеяться на то, что он,
оскорбленный и окончательно решивший отгородиться, соблаговолит снова
появиться на ее пороге. Каждая минута, каждый час могли стать для Пепелька
последними. Его магия звала сейчас. И она должна была ответить.
Движения ее стали быстрыми, точными, лишенными суеты. Она встала и направилась
в свою маленькую лабораторию. Сумка-аптечка всегда была наготове. Она
дополнила ее: флаконы с концентрированными укрепляющими эликсирами (мало ли
что); сверток с сушеными листьями пламецвета, способного временно усилить
восприимчивость к огненной магии; маленький, но мощный амулет тепло- и
холодоизоляции (для котенка). Затем, в главной комнате, она взяла самое
мягкое, согретое у камина одеяльце из шерсти ласкового барана и бережно, с
бесконечной осторожностью, завернула в него спящего котенка. Он был так
легок, так хрупок. Она уложила сверток в небольшую плетеную
корзинку-переноску с мягкими стенками и крышкой, оставив щель для воздуха.
Он даже не шевельнулся.
Она накинула свой темный, практичный плащ с глубоким капюшоном, взяла в одну
руку сумку, в другую — драгоценную корзинку, и вышла в ночь.
Холодный, предрассветный воздух ударил ей в лицо, заставив вздрогнуть. Улицы
Междумирья в этот час принадлежали призракам и ночным стражам. Редкие
магические фонари, питаемые сгустками захваченного света, отбрасывали на
