вразрез с природой, принципами.

Ветер, словно поддразнивая, рванул с новой силой, принеся с собой запах

приближающегося дождя. Капля, тяжелая и холодная, шлепнулась на камень в

сантиметре от котенка. Потом еще одна. Малыш вздрогнул, попытался сжаться

сильнее, но у него уже не было сил.

Арвен Скайлор, Страж Печати, последний дракон рода Скайлоров, вздохнул. Звук

вышел низким, раскатистым, больше похожим на подавленное рычание где-то в

основании горла. В этом вздохе была капитуляция. Не перед угрозой, а перед

чем-то гораздо более неудобным — перед призраком собственной, давно

похороненной, ответственности.

Он резким, почти сердитым движением сдернул с плеч свой тяжелый, пропитанный

магией плащ. Ткань, стоившая целое состояние, непроницаемая для любой

непогоды и смягчающая удары, шлепнулась на мокрый камень. Арвен наклонился.

Его большие, способные с легкостью ломать кости, руки замерли в воздухе над

крошечным тельцем. Он выглядел так, будто собирался обезвредить хитрую

ловушку, а не подобрать беззащитное существо.

Наконец, с предельной, невероятной для него осторожностью, он погрузил ладони в

ткань и приподнял котенка. Тот был легче пуха, горячий, словно тлеющий

уголек, несмотря на ледяную дрожь. При движении котенок издал новый звук —

не писк, а тонкий, слабый вопль, полный такого бессознательного ужаса, что

пальцы Арвена непроизвольно сжались чуть нежнее. Существо инстинктивно,

слепо уткнулось мокрой мордочкой в складки темной ткани, ища укрытия.

Арвен занес сверток за порог, в небольшой каменный предбанник, где обычно

сбрасывал уличную пыль. Здесь было сухо и чуть теплее. Он остановился, глядя

на дверь, ведущую в главный зал, в его святилище. Нести это воплощение

хрупкости и болезни к своему очагу? К своим фолиантам, которые старше иных

королевств? К воздуху, пропитанному вековой магией дракона? Нет. Это было

немыслимо. Это нарушило бы всю экосистему его одинокого существования.

Его взгляд снова, почти против воли, метнулся в сторону, где в глубине леса,

под охраной особенно свирепых древних чар, стоял камень-портальник. Путь в

Междумирье. Путь к той самой синей двери.

Идея оформилась, твердая и неоспоримая. Он избавится от этой проблемы. Передаст

ее тому, кто на таких проблемах, судя по вывеске, специализируется. Сделает

это быстро, четко и навсегда забудет, как досадный инцидент.

Сурово нахмурившись, он плотнее завернул котенка в плащ, оставив снаружи лишь

крошечный нос и закрытые глаза. Получился тугой, темный кокон, из которого

торчала жалкая пепельная шерстка.

— Ты, — произнес Арвен тихим, низким голосом на древнем языке драконов, глядя

на сверток, — непредвиденная и крайне нежелательная помеха.

В его тоне не было злобы. Была лишь колоссальная, всепоглощающая растерянность

и тяжесть принятого решения. Он чувствовал странную слабость в этом свертке,

бившуюся в такт едва уловимому пульсу. Это было противно его природе. Это

было живое. И оно полностью зависело от него в эту секунду.

Не заходя внутрь, не согревшись у своего камина, Арвен Скайлор развернулся и

шагнул обратно в ночь. Но теперь его путь вел не по знакомым тропам патруля,

а в самую чащу, к порталу. В своих руках он нес не просто котенка. Он нес

искру — хрупкую, угасающую Искорку, которой было суждено не потухнуть на

холодном камне, а разжечь пламя, способное растопить лед вечного

одиночества. Сам того не ведая, он нес свою судьбу.

Последние лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь витражное окно с

изображением танцующих фейри, раскрашивали комнату в теплые полосы янтаря и

пыльной лаванды. В воздухе висел уютный, знакомый беспорядок: сладковатый

запах сушеного корня лунника, терпкий аромат лечебной мази из плакучей ивы,

едва уловимые нотки шерсти, перьев и чистого, здорового звериного тепла.

Лира Серебрянка, смахивая со лба прядь волос цвета темного меда, завязала

последний узелок на повязке на лапке молодого лесного гормика. Существо,

больше похожее на мохнатый колючий шарик с блестящими черными глазками,

благодарно цокнуло зубками и, припав на три лапки, прыгнуло в открытую

дверцу переносной клетки.

— На сегодня всё, Боровичок, — прошептала Лира, щелкнув крошечным замочком. —

Завтра сменим повязку. Спи спокойно.

Она выпрямилась, чувствуя привычную приятную усталость в спине. День был

насыщенным: прием, осмотры, кормление, уборка вольеров. «Лунный фамильяриум»

никогда не пустовал. Для кого-то это была временная передержка, для кого-то

— настоящий дом. Лира гордилась каждым своим подопечным, от величественного,

но слепого филина-альбиноса до семьи суетливых огненных ящерок, требовавших

постоянного контроля за температурой.

Ее взгляд перешел к двум постоянным обитателям комнаты для реабилитации.

На подушке из лечебного мха, под специальным магическим колпаком, излучавшим

мягкое ультрафиолетовое сияние, лежал василиск. Не чудовище из страшных

сказок, а изящная ящерица с перламутровыми переливчатыми чешуйками и

крошечными, рудиментарными крылышками на спине. Его зрение было ослаблено, и

прямой взгляд его теперь не каменел, а лишь вызывал легкое головокружение.

Лира подошла и провела пальцем по его прохладной спинке. Существо издало

глухое, довольное урчание, похожее на шум далекой грозы, и прикрыло

полупрозрачные веки.

— Сладких снов, Царь, — улыбнулась она.

Затем она повернулась к большому глиняному горшку, стоявшему в углу на

массивной чугунной подставке. Из земли виднелась лишь розетка темно-зеленых

листьев, но это был самый «разговорчивый» пациент. Лира взяла с полки лейку

с серебристой водой, заряженной лунным светом.

— Ну что, Мадемуазель Мандрагора, готовы ко сну? — спросила она тихим, напевным

голосом.

Из горшка донесся тихий, капризный шелест. Лира полила землю, и через мгновение

раздался звук. Сначала тихий, как жужжание шмеля, затем набирающий силу и

чистоту. Это была мелодия без слов, странная и завораживающая, что-то

среднее между колыбельной эльфов и напевом подземных ручьев. Поющая

мандрагора выпускала в воздух не только звук, но и легкие, успокаивающие

споры, способные усыпить даже самого тревожного пациента. Лира закрыла глаза

на мгновение, позволяя магии звука смыть остатки дневного напряжения. Это

был ее ежевечерний ритуал.

Мелодия стала тише, перетекая в сонное бормотание, а затем и вовсе смолкла.

Мадемуазель заснула.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием василиска и

постукиванием по стеклу ночной бабочки-светляка. Лира собиралась уже

потушить основные светильники, оставив лишь ночные бра, когда раздался стук

в дверь.

Твердый, размеренный, не суетливый. Не похожий на отчаянный стук владельца

потерявшегося фамильяра или на робкое постукивание нового клиента.

Лира нахмурилась. Приемные часы закончились полтора часа назад. Вывеска на

двери ясно давала это понять. Она вздохнула, поправила передник и пошла к

входной двери.

Открыв ее, она на мгновение замерла.

На пороге стоял мужчина. Высокий, очень высокий, так что ему пришлось слегка

склонить голову, чтобы не задеть притолоку. Он был закутан в темный, дорогой

на вид плащ, но не скрывавший ширины плеч. Его лицо было бледным, с резкими,

словно высеченными из мрамора чертами — высокие скулы, прямой нос, строгий

рот. Но больше всего Лира, привыкшая читать глаза животных, поразили его

глаза. Цвета старого золота, с вертикальными, как у кошки, зрачками. И в них

стояла такая глубокая, неизбывная печаль, что у нее на мгновение перехватило