зале, творил чудеса. Запахи свежего хлеба, томлёных ягод, пряного мяса и

чего-то дымного и сладкого витали повсюду. Он то и дело выбегал, что-то

крича на своём гортанном наречии, и тут же нырял обратно, а за ним неслись

клубы пара и весёлый грохот котлов.

Бастиан, высокий, сухощавый, с бородой, заплетённой в косы с вплетёнными сухими

цветами, ходил по опушке и шептался с деревьями, уговаривая их расцвести к

нужному дню особенно пышно. По его велению жимолость и дикий виноград

начинали виться вокруг арок будущего портика, образуя естественную беседку.

Эмма была режиссёром-постановщиком. С блокнотом в руках и озарённым взглядом

она командовала парадом.

— Нет, Царь, не там! Ты должен встречать взглядом восход, когда они произнесут

клятвы! Представь, как это будет символично! Феникс, милый, не так быстро!

Ты же не почтовый голубь, ты — носитель вечности! Плавнее! Лира, дорогая,

это платье… оно идеально, но давай добавим несколько живых веточек с твоего

дуба, для связи с местом. Арвен, перестань хмуриться, ты пугаешь

тушканчиков! Улыбнись, тебе же не на казнь!

Арвен, облачённый в новые, тёмно-синие одежды, сшитые Лирой (с едва заметной

вышивкой в виде тех же драконье-фениксовых узоров), пытался сохранять

подобающую серьёзность, но это было невозможно. Его постоянно отвлекали: то

Феникс, требуя одобрения своего нового маневра, то Саруг, тыча ему под нос

ложку с соусом «на пробу», то какая-нибудь ящерка, заползавшая за пазуху в

поисках тепла. И каждый раз, когда его взгляд находил Лиру, занятую

украшением арки цветами или смеющуюся чему-то с Эммой, вся его напускная

суровость таяла, оставляя лишь тихое, безмерное счастье.

Лира парила. Она не знала, может ли человек быть настолько счастливым. Её

платье было простым, из кремовой льняной ткани, но Эмма и духи леса

превратили его в произведение искусства: по подолу и рукавам сами собой

распускались вышитые магией крошечные цветы лунника и серебристые листья

папоротника. Волосы ей заплела Эмма, вплетая те самые живые веточки дуба и

крошечные, светящиеся ягоды.

Накануне вечером, когда суматоха немного утихла, они сидели вдвоём на балконе.

Внизу, в долине, светились фонарики-ящерки и мерцали гирлянды из светлячков,

которых натаскали тушканчики.

— Я боялся, что это будет… нелепо, — признался Арвен тихо. — Шум, суета. Но

это… это похоже на жизнь. Нашу жизнь. Ту, что мы строим.

— Именно такой я её и хотела, — ответила Лира, прижимаясь к нему. — Не

идеальной и тихой. А живой, полной, настоящей. Со всеми нашими… чудаками.

Он рассмеялся, низко и счастливо.

— Наши чудаки. Да. Это звучит правильно.

День свадьбы начался с того, что Бастиан разбудил солнце. Точнее, попросил его

встать пораньше и светить особенно ласково. Свет действительно был волшебным

— золотистым и тёплым, окутывающим долину мягким сиянием.

Место для церемонии было подготовлено в самом центре поляны, перед входом в

«Утреннюю Росу». Арка из жимолости и винограда была усыпана белыми и

серебристыми цветами. Деревья по периметру склонились, образуя естественный

амфитеатр.

Гости заняли свои места. Эмма, сияющая в платье цвета весенней листвы. Саруг,

отполированный до блеска и нервно поправляющий свой праздничный колпак.

Бастиан, стоящий у арки в роли связующего звена с духами места. Питомцы

рассредоточились согласно строгому плану Эммы: Царь на своём камне,

Мандрагора в кадке у его подножия, тушканчики на ветвях, ящерки — по

периметру, создавая тёплое сияние.

Воцарилась торжественная тишина, нарушаемая лишь шепотом листьев и мелодичным

переливом Мадемуазель Мелиссы.

И тогда появились они.

Не по отдельности, а вместе. Рука об руку. Они прошли по тропинке, усыпанной

лепестками и светящимся мхом, под взглядами своих друзей и своих «детей».

Лира улыбалась, её глаза сияли ярче любого солнца. Арвен шёл рядом, его

осанка была прямой и гордой, а в глазах, обычно таких строгих, стояло

столько нежности и преданности, что у Эммы навернулись слёзы.

Они остановились под аркой перед Бастианом. Старый травник улыбнулся, и его

голос, тихий, но слышимый каждому листу в лесу, зазвучал:

— Лес помнит. Камень хранит. Огонь возрождает. А любовь… любовь связывает это

всё воедино. Мы собрались здесь не для того, чтобы создать новую связь, ибо

она уже есть — прочнее камня и ярче пламени. Мы собрались, чтобы

отпраздновать её. Чтобы признать её перед лицом этого леса, этого неба, всех

живых душ, больших и малых, что нашли здесь приют. Готовы ли вы, хранители

этого места и друг друга, назвать свой союз перед нами?

Они посмотрели друг на друга и кивнули.

И тут, с чистого неба, раздался ликующий, пронзительный трезвон. Все подняли

головы. С солнечного луча, словно материализовавшись из самого света,

спикировал Феникс. Он летел не быстро, а величаво, каждое движение его

крыльев отсыпало в воздух золотую пыльцу. В клюве он нёс два сияющих кольца.

Он сделал круг над головами жениха и невесты, а затем плавно опустился и

бережно положил кольца в протянутые руки Бастиана. После этого он устроился

на верхушке арки, распустив хвост, как веер, и его сияние стало частью

церемонии.

Бастиан взял кольца.

— Кольца эти — круг без начала и конца. Как ваша преданность. Как циклы мира,

что вы охраняете. Обменяйтесь ими.

Арвен взял кольцо поменьше и надел его Лире на палец рядом с серебряным обручем

Союза.

— Лира. Ты вернула мне небо. Далá смысл камням. Подарила утро после самой

долгой ночи. Я обещаю быть твоей скалой и твоей тенью, твоим мечом и твоим

щитом. Не до смерти. Навсегда.

Лира, дрожащими от счастья руками, надела кольцо ему.

— Арвен. Ты показал мне силу тишины и глубину верности. Ты принял мою суть, не

пытаясь её изменить. Ты стал моим домом, когда мой дом рухнул. Я обещаю быть

твоим светом в тени, твоим шумом в тишине, твоим якорем в вечности. Всегда.

Их кольца вспыхнули, ненадолго слившись в одно сияние с браслетами на их

запястьях. Мадемуазель Мелисса вывела торжествующую, ликующую арпеджио.

Царь-василиск одобрительно кивнул. Тушканчики залились радостным писком.

Ящерки устроили салют из разноцветных искр.

А Феникс с вершины арки издал такой оглушительный, счастливый Клич, что,

казалось, само небо дрогнуло в ответ.

Бастиан улыбнулся, и в его улыбке была мудрость веков.

— Пред лицом Леса, Камня и Пламени объявляю вас… не мужем и женой. А Сердцем и

Волей единого целого. Да будет ваш союз крепким, как горы, и светлым, как

утренняя роса!

И тогда начался настоящий праздник. Саруг выкатил пирыше. Эмма пустилась в пляс

с одним из тушканчиков на плече. Даже Арвен, поддавшись всеобщему веселью,

станцевал с Лирой медленный, неловкий, но бесконечно нежный танец под

мелодии мандрагоры и трели Феникса.

Это была не просто свадьба. Это было посвящение. Посвящение не только их любви

друг к другу, но и любви всей этой странной, чудесной семьи — дракона,

феникса, целительницы и всех, кто нашел приют под их крылом — к той новой,

светлой жизни, которую они вместе отстояли и вместе теперь строили. Хаос был

весёлым, смех — громким, а счастье — таким огромным, что его хватило бы,

чтобы осветить все тёмные уголки мира. И самое главное — они знали, что это

только начало.

Солнце, словно золочёный свидетель, застыло в зените над долиной «Утренней

Росы». Воздух был прозрачным и звонким, напоённым ароматом дикого мёда,

нагретой хвои и сладкого дыма, вьющимся из груды каменных горшков, за