– В строю ни «тпру», ни «но». Повод, шенкель – и ничего больше, – строго предупредил ротмистр.

– Справа по одному на одну лошадь дистанции шагом ма-а-а-рш! – растягивая слова, подал он следующую команду.

– Юнкер Гущин, поверните правое плечо вперед. Оттяните пятку. Приверните носок к лошади.

– Юнкер Пашков, прижмите локоть левой руки к телу. Держите левую руку большим пальцем вверх. – Добившись должного вытягивания смены и команды двигаться шагом, ротмистр скомандовал:

– Рысью ма-а-а-рш! Не срезать углов манежа – для этого и чучела поставлены. Держитесь плотнее шлюзом.

– Галопом ма-а-а-рш!

Степану досталась довольно горячая и несколько упрямая лошадь, которая на углах так и норовила обойти чучело, забирая во внутрь манежа.

«Ну погоди!» – подумал Степан, проезжая мимо хворостяного стриженного поверху барьера, разделявшего правую половину манежа от левой. Выдернув из него прут, он при первой попытке коня вновь срезать угол стегнул его по шее. Обиженный конек так поддал задом, что Степан перелетел через него и упал на посыпанный древесными опилками манеж. Жеребец радостно выбежал на средину манежа и, слегка поигрывая, вскидывал то перед, то зад.

Упасть с конем простительно и старому кавалеристу, но с коня?!

Краска стыда залила Степану лицо.

«Засмеют же теперь, если я не докажу, что смогу управиться с этим зверем!» – удрученно подумал он.

Подбежав к коню, Степан, ухватившись за гриву, моментально вскочил на круп и, изо всех сил сжав брюхо норовистого животного, принял поводья на себя и приготовился к самому худшему. Конь, почувствовав на себе всадника не робкого десятка, взвился на дыбы. Припав поплотнее к шее коня, он усидел.

– Молодец, юнкер! – послышалось одобрение ротмистра.

Обрадованный этим, Степан хотел окончательно усмирить коня, но вдруг почувствовал резкую боль в животе.

– Господин ротмистр, разрешите слезть с коня.

– Что с вами?

– Живот болит.

– Слезайте.

На этом езда смены закончилась. Все соскочили с дымящихся паром лошадей, передав их вестовым. Разминая подгибающиеся от напряжения закоченевшие ноги, юнкера вразвалочку направились к месту построения.

У Степана от похвалы ротмистра все в душе ликовало, ибо боязнь стать посмешищем у товарищей прошла. И он, широко расставляя непослушные ноги, направился вслед за ними.

Крепкие объятия Терентия неожиданно вызвали у Степана нестерпимую боль. Он еле сдержался от стона.

– Что с тобой? – сочувственно спросил Терентий, заметив его болезненную потугу.

– Ломит правую руку от кисти до локтя и бок. Видно, конь лягнул.

– Да у тебя вся рука вспухла! – воскликнул Терентий. – Давай я сопровожу тебя в лазарет.

Старший врач Грумм, осмотрев распухшую руку, с ходу ошарашил Степана:

– Резать будем!

К счастью для юнкера, он разрезал только рукав и наложил на опухоль компресс.

Так на койке в лазарете бездарно прошел первый выходной.

Отлежавшись в лазарете и полностью поправив здоровье, Степан, вдохновленный предстоящей встречей с любимой, готовился в ближайшее воскресенье в отпуск. Но когда он уже примерял доставленную из городской пошивочной заказанную форму, Терентий, звонивший накануне Веронике Александровне, огорошил его известием, что тетушкин чай отменяется по случаю отсутствия смолянок, которым начальница запретила все отпуска, так как Смольный институт благородных девиц заранее готовится к визиту Её Императорского Величества.

Видя, как друг в припадке отчаяния начал разбрасывать ставшие ненужными вещи, Терентий, покачав сочувственно головой, сказал:

– Ну, брат, я вижу, что ты и в самом деле по уши втюрился в смольную красавицу! – и, недолго думая, сочинил экспромт:

и дальше что-то в этом роде.

– Напиши Аннушке письмо, – решительно предложил Терентий, видя, что друг даже не улыбнулся на его экспромт, – под видом весточки от тетушки, я передам его через швейцара Евграфыча. Александра говорила, что он добрый малый, из бывших унтер-офицеров, и в отличие от всяких там шпаков юнкеров искренне уважает.

– А что, это дело, – загорелся вдруг Степан, – но что я ей напишу? Ведь любовных писем я никогда и никому не писал, – снова погрустнел он.

– Давай вместе напишем! – воскликнул обрадованно Терентий, – одна голова хорошо, а две – лучше!

– Давай попробуем, – неуверенно поддержал друга Степан.

После занятий, когда юнкера веселой гурьбой направились в буфет, чтобы обмыть сельтерской две двенадцатибалльные отметки по химии, что было чуть ли не самым высшим достижением в училище, Степан с Терентием, сославшись на срочные дела, остались в классе и, подперев головы руками, задумались.

– Начнем так, – прервал молчание Терентий, – «Глубокоуважаемая Анна Ивановна!»

– Хорошо! – утвердил начало весточки для любимой Степан, – но надо с первых строк дать ей понять, что я знаю о том, что дурно обращаться к воспитанной девушке после первого знакомства без ее на то согласия, но обстоятельства таковы, что я не могу иначе…

– Так и напишем: «Знаю, что поступаю дурно, решаясь писать Вам без позволения, но у меня нет иного средства выразить глубокую мою благодарность судьбе за то, что она дала мне невыразимое счастье познакомиться с вами во время нашей незабываемой встречи у Вероники Александровны».

– Я бы, наверное, не смог написать так красиво и витиевато, как ты, – признался Степан, – но попытаю счастье. Дальше я бы продолжил так: «Простите меня за то, что я осмелюсь сказать Вам о том незабываемом впечатлении, которое Вы на меня произвели. С тех пор я льщу себя надеждой, чтобы Вы с того радостного вечера и до конца моих дней считали меня самым покорным слугой Вашим, готовым для Вас сделать все, что только возможно человеку, для которого единственная мечта – хоть случайно, хоть на мгновение снова увидеть Вас. С думою о Вас теперь и нелегкая ратная служба кажется мне более осознанной и необходимой, ибо теперь Вас, мой ангел, я в меру своих сил и возможностей смогу достойно защитить! Думы о вас отводят печаль и грусть, дают надежду на скорую встречу с Вами. Моя вера на предстоящую встречу с Вами наводит меня часто на мысль о том, что встретились мы не случайно и не бесследно для жизни, друг для друга. И я искренне верю, что мы еще принесем друг другу много счастья и радости».

– А ведь недаром я представляю тебя моим друзьям и хорошим знакомым мечтателем и поэтом, – улыбнулся Терентий, – ты, как талантливый человечище, схватываешь все на лету. И когда-нибудь напишешь для человечества роман в стихах или сагу о влюбленных.

– Ну до этого еще далеко, – смущенно промолвил Степан, – а пока нам надо подумать, как закончить это письмо.

– Здесь думать особо нечего, подписывайся, как есть: «Степан Пашков, юнкер Николаевского кавалерийского училища, что на Лермонтовском проспекте».

Переписав письмо набело, Степан вложил его в конверт, аккуратно заклеил его и только потом вывел на нем каллиграфическим почерком:

«Анне Ивановне Юхновой, институтке Смольного института благородных девиц.

От Вероники Александровны Дорониной, дворянки, проживающей по Литейному проспекту».

Подписав конверт, Степан двумя руками, как самую большую свою драгоценность, протянул его Терентию.

– От того, как скоро ты передашь это письмо по назначению, будет зависеть моя судьба, – торжественно произнес он.

– Жди ответа, как соловей лета, – несколько приземлил торжественность действа Терентий. – Будь уверен, друг, Аннушка непременно тебе ответит.

Степан встретил возвращающегося из отпуска Терентия на лестнице.