Он подходит ближе, и его тень мягко ложится на мои ноги.

— Ты плакала, — тихо говорит он.

Я выпрямляюсь.

— Пустяки, — выдавливаю я, вытирая щеку бесполезным, лихорадочным жестом. — Правда, это…

— Тсс, — не приказывает, предлагает утешение. Мягко. Осторожно. Его рука поднимается. Замирает в воздухе. А затем касается слезы, которую я пропустила под глазом, стирая ее с такой нежностью, что что-то под ребрами содрогается. — Плачь, если нужно, Элара.

Нет, только не снова.

Не здесь. Не перед ним.

Я стискиваю зубы, сдерживая снова подступающий к горлу ком, и качаю головой.

— Я в порядке.

Но он не отступает, не уходит обратно в тень, как раньше. Он просто стоит под болезненным солнечным светом, моргая сквозь него, а его глаза слезятся от яркости.

Ему больно… и он терпит это… ради меня.

И что-то внутри меня сдается.

Следующий вдох оборачивается всхлипом. Комок в горле прорывается наружу, и его уже не скрыть. Зрение затуманивается все сильнее, пока его грудь не превращается в простое пятно цвета, пока травы в моей корзине не начинают двоиться и троиться, пока боль внутри невозможно больше удерживать.

Звук, который я ненавижу, вырывается из меня — тихий, надтреснутый, детский. Корзина выскальзывает из рук, травы рассыпаются у сапог.

Каэль подхватывает меня за плечи прежде, чем я успеваю упасть на колени, притягивая к себе с такой нежной заботой, что это окончательно меня губит. Под моей щекой его теплая и надежная грудь — единственное надежное место в этом проклятом мире.

— Шшш… — он обнимает меня одной рукой за спину, другой придерживает затылок, пропуская пальцы сквозь влажные пряди. — Выплесни все.

Почему-то от этого становится только хуже.

Я рыдаю в его рубашку, содрогаясь так сильно, что ребра ноют при каждом вздохе. Он не каменеет, не отстраняется от моих соплей и слез. Я чувствую лишь тяжесть его ладони между лопатками, ритмичное, медленное поглаживание по спине, словно он заново учит меня дышать.

Когда рыдания стихают, превращаясь в тихие всхлипы, он прижимается губами к моим волосам.

— Останься, — шепчет он, как молитву, затерявшуюся в моих прядях. — Пожалуйста.

Эта просьба выбивает у меня почву из-под ног. Я думала, что та хрупкая близость, которую я по крупицам собирала в общении с ним, окончательно разбилась в пещере, а теперь он просит меня остаться? Почему?

Но неважно, почему.

Это больше не мой выбор, и он никогда не был моим. Какую бы тонкую нить я ни пряла между собой и Каэлем, Вейл никогда не планировал дать ей оборваться. Он этого не допустит.

— Я не могу. — Мой голос надламывается, когда я отстраняюсь от тепла его груди. — Я должна ехать. Мама… Дарон. Я нужна им.

Он кивает, касаясь подбородком моей макушки. В этом жесте нет спора, нет отвергнутого короля. Только понимание.

И еще…

— Тогда я привезу их сюда.

— Что?

Он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть мое лицо; свет больно бьет его по глазам, пока они не начинают блестеть, но он продолжает смотреть.

— Твою мать. Твоего брата. Позволь мне привезти их сюда.

Я моргаю, глядя на него, уверенная, что ослышалась, пока смысл слов не доходит до меня.

— Сюда? Во… дворец?

— Гниль повсюду, даже во дворце. — Он бросает взгляд на зашторенные окна, а затем снова на меня, густой оранжевый свет утреннего солнца придает его лицу теплое сияние. — Здесь пайки скудные, но регулярные. Белье чистое. Вода свежая, из источника.

— Вы бы сделали это?

Его глаза на мгновение изучают мое лицо. Что он ищет — не знаю.

— Да.

Две буквы, простые и бесхитростные, но от них в душе поднимается смятение.

— Почему?

Вопрос повисает между нами в утренней тишине, тяжелый, как влага в морозном воздухе. Вина — жестокая подруга, а стыд еще жестче. Пытается ли он искупить грехи? За страдания, которые, как он знает, он причинил? А вдруг эта интимность между нами вовсе не разрушилась?

Легкие на мгновение замирают. Что, если она стала глубже, чем я думала?

— Возможно, все просто: я этого хочу, — признается он наконец охрипшим голосом. — Хочу отплатить за твою доброту, за твое терпение. — Короткий вдох. — Не говоря уже о твоей вопиющей грубости и раздражающем упрямстве, когда мне это нужнее всего.

Звук застревает у меня в горле, пытаясь обернуться всхлипом, но вместо этого становясь смешком — неровным, влажным, болезненным, как колика в боку. Я прижимаю ладонь ко рту, но смех все равно просачивается наружу.

Слабая улыбка касается его губ ровно до тех пор, пока синие глаза снова не сужаются, когда солнце выходит из-за облака.

— Ну так что?

Я изучаю его сквозь пелену слез. То, как он жмурится на солнце. Как медленно вдыхает, словно пытаясь согреть воздух, прежде чем тот ударит по легким. А что, если ситуация не так безнадежна? Что, если не все потеряно?

Инстинктивно мой взгляд скользит вниз по его горлу, и на этот раз не для того, чтобы проверить сыпь. Нет, я смотрю именно на то место, где дергается кадык — туда, где Вейл может вскрыть горло своему брату в тот самый миг, когда тот поднимет корону.

Если только я не помешаю этому.

Я вряд ли смогу предупредить его о плане брата, не выдав себя. А моя семья? Мудро ли втягивать их в этот кошмар? Я не уверена, но Каэль прав. Дворец в упадке, да, но это все равно лучше, чем город.

Превозмогая напряжение в руке и тонкое чувство тревоги в пальцах, я поднимаю ладонь и кладу ее ему на шею. А затем киваю.

— Везите их.

Если интриги Вейла означают смерть Дарона, значит, пришло время и мне начать свою игру.

Глава двадцать вторая

Элара



Все тянется дольше, чем мы предполагали.

Дарон больше не может выносить тряску, об этом мне сообщил зашедший ранее гонец. Дороги стали совсем разбитыми, так что его пришлось уложить на доски, переложенные одеялами. Они делают остановки на каждой миле: то когда у него перехватывает дыхание, то когда боль затмевает рассудок.

Ожидание давит физически, оно тяжелое и удушающее. Это займет несколько дней…

Игнорируя тревожный вихрь в груди, я поворачиваюсь к очагу, притаившемуся в углу. Опускаюсь на колени, пачкая юбку в золе, и складываю из щепок конструкцию так, как учила мисс Хэмпшир. Она говорила, что в этих стенах лучше всего работает именно так: крест-накрест и запастись терпением.

Я высекаю искру. Кремень брызжет огнем. Одна искорка цепляется за дерево, едва не гаснет под робкой струйкой дыма, но затем разгорается — слабая, скудная, но живая.

Во дворце все еще полно хвороста и дров. Это поможет Дарону отдохнуть, когда они наконец⁠…

В дубовую дверь стучат.

Трижды. Ровно. Неспешно.

Последняя щепка выскальзывает из ладони и стучит по кирпичам, по животу пробегает ледяная судорога. Во всем замке лишь один человек стучит именно так небрежно, больше издевкой, чем ради приличия.

Я смотрю, как пламя вспыхивает и оседает. Считаю: вдох, второй. Собираюсь с духом перед тем, что должна сделать.

Перестать быть пешкой и стать королевой.

Пока Каэль умоляет меня остаться, единственное, что удерживает его от того, чтобы перерезать мне горло — это если Вейл перережет горло брату первым. Единственный способ уменьшить риск? Играть с Вейлом по его правилам.

Снова стук.

Тот же размеренный ритм.

— Не заперто, — отзываюсь я.

Защелка поворачивается, и входит Вейл — сначала появляется тень, затем расшитый шелк, строгие линии и тихая надменность человека, который никогда не оказывается где-то случайно.

Я поднимаюсь от очага, вытирая сажу об руки.

— Чего ты хочешь?

Он отвечает не сразу. Тишина впитывает отголоски того, что было сказано между нами в саду: его тихое, мягкое, словно яд, обещание убить меня собственноручно; мой ответ, острый как нож, о его бездушии; известие о том, что отец захлебнулся собственной гнилой кровью.