Но сейчас это больше похоже на тайны…

— Мама, — зову я, не отворачиваясь от окна. — Что ты знаешь о дворце и короле Каэле?

Она издает звук, который может быть как смешком, так и стуком ложки о зубы.

— Нашла время для сплетен?

— Это не сплетни. Просто стало интересно.

— Когда-то он был добр, — она кивает, глядя в пар над миской. — Снизил городской налог в тот год, когда ячмень пожелтел. Открыл амбары, когда река поднялась до самой пристани. Мужчины не забывают королевскую доброту. Все остальное — забывают.

— А потом?

— Потом урожаи сократились вдвое, на пятый-то год. А затем еще вдвое. Хлеб стал непомерно дорогим. Крысы жирели на мертвецах, — она помешивает кашу, хотя в этом нет никакого смысла. — Может, и он жирел вместе с ними, прячась во дворце и не показывая брюхо голодающим. Возможно, во дворце теперь воняет так же, как у реки. — Ее рот кривится как тогда, когда она проталкивает иглу сквозь плотную ткань. — Какое дело женщине до того, почему протекает крыша? Она просто подставляет ведра.

— А что насчет отца Каэля?

— Король Меррик? — ее взгляд затуманивается, ложка замирает в воздухе. — Хорошие были времена. Бедняки не голодали. Праздники проводили на совесть. Даже если шел дождь, он шел прилично.

— А его королевы? — я стараюсь говорить ровно, с любопытством, но без лишнего нажима. — У него ведь их было много?

— Три, — матушка хмурится. — Или четыре. Жрецы так часто меняют песнопения, кто станет считать? Одна из них, кажется, королева Офелия, подарила ему наследника. Или та, что была до нее? — она качает головой. — Неважно. Истории меняются так же часто, как постельное белье. В отличие от савана.

— Как они умерли?

Она пожимает плечом.

— Роды, лихорадка, тоска. Одна оступилась на лестнице. Другая от непроходящего кашля. Смотря кого спросишь. Дворец причин не называет. Просто женщины умирают, и все тут. Элара, мне плевать, почему угасают королевы, пока печи горячи, а зимы терпимы.

— И ты никогда не задумывалась? — настаиваю я, прося ответов, надеясь найти хоть зацепку, подтверждающую слова незнакомца. Что проклятие реально. Что есть решение. — Совсем никогда?

— Я задумывалась о том, простит ли мясник наш долг. А о дворцах, королевах или королях — нет.

Мягкий стук в окно.

Я оборачиваюсь.

Мотылек целует стекло, оставляя на нем пыльцу с крыльев. За его спиной солнце на холме становится все меньше, а дворцовые крыши ловят последний свет, удерживая его, словно тайну, которую не вырвать из сомкнутых уст.

После заката, говорил он. В роще за кладбищем. Приходи одна. Без огня. Какая разумная девушка отправится в ночь, да еще и на встречу с незнакомцем, не захватив фонарь?

— Что собираешься делать? — спрашивает матушка, когда я встаю.

Я несу миску и ложку к тазу для умывания.

— Пройдусь по округе. Посмотрю, не выронили ли воришки что-нибудь полезное, когда удирали.

— Не уходи далеко. Скоро стемнеет.

— Не уйду.

Она слышит, но не верит. Матушка сцепляет руки на колене так сильно, что костяшки белеют.

— Не пытайся быть храброй.

— Даже не знаю, как это.

Глава четвертая

Элара



Когда я выхожу на улицу и беру хорошую лампу, небо уже налилось сливовым. Аккуратно подрезаю фитиль. Масло нынче дорогое, но жизнь дороже, не хотелось бы получить нож в бок от какого-нибудь безумца, которого я не замечу в темноте. Из старого ведра для дойки я выуживаю ржавый нож и затыкаю его за пояс скорее ради приятной тяжести, чем в надежде, что им можно кого-то убить.

Кладбище погружается в ночь. Имена на надгробиях то тонут в тени, то выплывают на свет, растягиваясь и сужаясь под лучами лампы. Я пробираюсь между камнями, держа фонарь низко, так что пятно света дрожит у самых сапог. Мотыльки летят на верную смерть, оставляя на стекле кружево крыльев и преследуя меня до самой кромки леса.

Там, где ограда переходит в заросли ежевики, дороги нет. Лишь намеки на то, что здесь кто-то бывал: мальчишки, спорившие на слабо, мужчины, зашедшие справить нужду, или влюбленные, решившие погубить друг друга в нежности. Я поднимаю лампу выше, и деревья отвечают, смыкаясь теснее, над головой шелестит листва.

— После заката, говорил он, — проворчала я. — Конечно, его здесь нет. Мужчинам, которые говорят загадками, нельзя доверять… вообще что-либо, тем более пунктуальности.

Скользкая от прелых листьев земля уходит под уклон. Лампа теперь отбрасывает больше теней, чем дает утешения. Внезапно воздух становится холодным.

— Ладно! — кричу я. — Стюард? Дворцовая крыса? Красивый жилет? Если вы вытащили меня сюда, чтобы прирезать в романтической обстановке, я выставлю счет…

Чья-то ладонь зажимает мне рот.

Другая рука мертвой хваткой цепляется в запястье.

— Да ослепят тебя святые, — зло шипит мужчина мне в висок, опасно близко. — Я же просил, никакого света! Сказал же, в сумерках. А не с маяком.

Он убирает руку от моего рта. Дыхание касается щеки, незнакомец вырывает лампу из моих пальцев. Пламя взметнулось, словно готовясь к драке, но тут же с тихим хлопком погасло. Тьма захлопнулась, как ловушка.

Я больше ничего не вижу.

От представления самого худшего сердце бешено заколотилось.

— Я предпочитаю видеть нож, направленный мне в живот, — я с силой толкаю его в твердую, как железная плита, грудь. — Или вам больше нравится, когда женщины сами натыкаются на ваш нож, чтобы вы могли почувствовать себя галантным, подхватив их на сталь?

— Если бы я хотел от тебя избавиться, — бормочет он тихо и яростно, отшвыривая мою лампу в кусты, — ты бы уже очнулась в камере, где на двери даже имя твое написали бы с ошибкой.

— О, какой важный человек, — огрызаюсь я. Если я перестану спорить, то замечу, что мы все еще стоим так близко, что делим одно сердцебиение на двоих. — Если вы ждали, что я приду как послушная дурочка, то, возможно, выбрали не ту девушку.

— Я выбрал именно ту, — отрезает он. — Ты ведь все-таки пришла.

Он шевельнулся, задев меня плечом. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, я увидела четкую линию его скул в считаных дюймах от своего лица. Сквозь полог из тысяч шелестящих листьев просачиваются бледные нити лунного света, подчеркивая изгиб темных бровей и тонкую тень над полными губами. Раздражающе красив.

— Не слишком-то наслаждайтесь моментом, — бурчу я, и это напускная бравада, прикрытая остроумием. — Я пришла за ответами. И еще ничего не решила.

Он раздраженно вздыхает.

— Что ж, Элара. Хорошо, ответы…

— Перестаньте произносить мое имя так, будто имеете на это право только потому, что услышали, как мама шипела его в доме на Гаттер-лейн, — в голосе прорезается злость. — Как вас зовут-то?

Он помедлил самую малость.

— Просто Вейл⁴.

— Это место, а не имя.

Он лишь пожимает плечом, ничуть не смутившись.

— Ладно, Вейл, — скрещиваю руки на груди. — Откуда взялась эта проклятая Корона?

Он цокнул языком.

— Она от Смерти.

Смех подкатил к горлу, но замер, не найдя выхода.

— От Смерти, — ровно повторяю я. — И что это значит? Могильная грязь однажды утром взобралась на трон?

— Именно от Смерти, — говорит он, и в его голосе это слово звучит весомо, как удар колокола. — Давным-давно один король обманул его.

— Его? — смотрю на Вейла. — Смерть — это не кто-то. Это болезнь и гниль, отпевание и лопата.

— А жизнь — это рождение и дыхание, молитва и чудо, — он даже не вздрагивает. — Язык лукав. Смерть — это мужчина, и он ведет дела как мужчина: заводит гроссбухи, чтит долги, забирает причитающееся. А причитается ему кровь.

Когда ветер завывает в кронах деревьев, Вейл поднимает взгляд и увлекает нас обоих глубже в тень под ветвями, направляя меня рукой за талию. Прикосновение теплое, точное. И невыносимо нежное.